«Вены и капилляры опутывают облако», — говорила «Полиистория», и так и было, ибо кристально прозрачная труба, внутри которой путешествовал эмиссар, была лишь одной из тысяч, что извивались и переплетались в туманности. Леаль и ее провожатый проплывали мимо ответвлений и выходов к венам, кишащим парящими фигурами, очень похожими на корабли ее мира, но более изящными, почти одушевленными — если поглядеть, как они изгибались и крутились в воздухе. Они были всех форм и размеров, но ни одна из них не напоминала грубых изделий Вирги из дерева и железа. Встречались и птицеобразные, и рыбообразные, эти вообще выглядели живыми существами.

Сейчас она попыталась описать это зрелище Хайдену.

— Это походило на… на Батетран, — сказала она наконец, хотя на самом деле оно совсем не было похоже на ту залитую солнцем страну. Она имела в виду, что этот бесконечный город излучал такое же ощущение расточительного плодородия, с каким она встречалась в областях Вирги, залитых солнечным светом. — В нем жизнь и активность бьют через край.

Леаль говорила, и мысленно возвращалась к увиденному. Обратно к постепенному пониманию того, что небо, в которое она теперь попала, усеянное зданиями и взмывающими прозрачными коридорами, вместе с тем населялось тысячами полупрозрачных сфер, словно уменьшенными версиями Вирги. Некоторые из них были в милю или две в поперечнике; некоторые, увиденные ею вдалеке, показались ей размерами в сотни миль. И солнца здесь тоже были — правда, меньшие, чем в Вирге, но все же достаточно яркие, чтобы осветить некоторые из этих сфер и всем явить, что они полнятся лабиринтами причудливой зелени.

— Я вовсе не понимала, на что смотрю, во всяком случае, не в тот момент, — задумчиво рассказывала она. — Это выглядело как цивилизация, но на самом деле ничего общего с ней не имело. Эмиссар помочь не мог — он почти ничего не знал, и до меня начало доходить, что личностью — как вы и я — он вообще не был. И не были ими большинство из триллионов существ, заполонивших город. Они были великолепны, они были прекрасны, ловки и энергичны, но бессознательны как камни. И вы знаете, хотя эмиссар куклой сидел на моих гирокомпасах, накренив голову набок и кивая, когда я зачитывала ему фрагменты «Полиистории», я поняла, что он был таким же. Не осознающим. Как сказали бы древние, неодушевленным.

Хайден, хмурясь, смотрел в сторону.

— Так на кого же работал ваш эмиссар — который монстр из Абисса?

— Ну, — сказала Леаль; но что ей было ответить так, чтобы его не обескуражить и не ввести в заблуждение? — Знаете, — попыталась она, — человек, написавший «Полиисторию», был уверен, что его поймут неправильно. Тем не менее книгу он написал — и его нежелание это делать слышится в каждом абзаце. И колебался он, так как знал, что его великое послание — его лейтмотив — не понравится его аудитории.

Теперь в тоне Хайдена сквозило раздражение.

— В смысле?

— Он написал ее, — проговорила она медленно и с расстановкой, — чтобы попытаться объяснить миру, что мы совершим ошибку, если выберем разумных, одушевленных существ себе в союзники только потому, что они обладают сознанием.

— О чем, черт возьми, вы говорите? — Он не встречался с ней глазами — и это говорило Леали все, что ей нужно было знать о происходящем снаружи ее камеры и за пределами корпуса этого корабля.

Ей требовалось вытянуть из Гриффина больше информации, но его напряженность подсказывала избегать лишней прямолинейности. Чтобы переключить его внимание, она стала рассказывать дальше:

— На то, чтобы пересечь пригороды, ушло несколько часов, но наконец мы добрались до стены Крусибла. К тому времени она стала совершенно плоской — причем уже очень давно — и всякое чувство расстояния пропало. Просто… мы были у стены, по эту сторону от нее… и вдруг мы оказались по другую сторону. Наверное, я моргнула и все пропустила.

Но здесь был мир вроде Вирги! Только гораздо больше. Прозрачная труба исчезла, мы находились под открытым небом. Некоторое время я думала, что мы каким-то образом повернули обратно, потому что город был и здесь. И поначалу я не видела ни облаков, ни каких-либо других признаков того, что нахожусь в воздушном мире. Ни в тот день, ни на другой, ни на следующий…

— Вы, должно быть, умирали с голода, — сказал он. — А что насчет воды?

— Тут и там встречались водяные шары, если знать, где искать. Но вы правы, пришлось попоститься, а я никогда раньше этим не занималась — никогда не чувствовала себя так, как тогда. Я была абсолютно одинока, и понятия не имела, с чем способно справиться мое собственное тело… Маленькая хлам-куколка все обещала, что для меня найдется еда, когда мы достигнем ее мира, но знаете — мы летели со скоростью сотни миль в час, и мы летели несколько дней.

Так и вышло, что в конце концов достигнув другой стены — на этот раз в боку сферы размером с Виргу, которая плавала вместе со своими сестрами где-то в глубинах Крусибла, — Леаль слишком устала, чтобы удивляться, когда обнаружилось, что в ее внутренней части полным-полно солнц, и в помине нет ничего такого, что она могла бы с уверенностью назвать людьми.

Вот где она наконец-то смогла поесть и отдохнуть, а также оценить свое положение и состояние. Ей не терпелось рассказать об этом моменте в своей жизни, потому что лишь тогда, когда осталась позади вся неуверенность, все сомнения побега и путешествия, Леаль смогла взглянуть самой себе в лицо и простить себя за все, что совершила, чтобы добраться сюда.

— Никаких людей, — сказал Хайден. — Значит, дикая местность?

— Там были города, — сказала она ему. А когда он потребовал от нее подробностей, она добавила: — И фабрики, и фермы, и корабли, и торговля, и все остальное. Были и люди — вернее, делегация извне мира эмиссара. Они явились на переговоры с народом эмиссара, и о! как они обрадовались, увидев меня!

Города, фабрики и фермы — все они связывались между собой белым волокном, которое например, скрепляло конечности хлам-куколки. Эта субстанция и была эмиссаром, а его «народ» был просто еще массой той же субстанции. Иногда она обладала индивидуальностью, а порой теряла ее — как того требовали удобства или обстоятельства. Подготовленная чтением «Полиистории» Леаль воспринимала ее как чудесный материал, как некую пыль фейри, рассыпаемую над неодушевленным миром, чтобы вдохнуть в него жизнь.

У человеческой делегации она вызывала отвращение.

Хайден с насупленными бровями сверлил взглядом стену. Ни в его позе, ни в выражении лица не не оставалось и следа той отстраненности, что увидела в нем Леаль, когда он сидел за ее столом много недель назад.

— Как они выглядели, эти люди? — спросил он.

Только она открыла рот, чтобы ответить, комната как-то странно покачнулась, а через секунду прозвучало оглушительное бам! Леаль услышала, как оно эхом разнеслось по кораблю. Стена начала уходить от нее, и она схватилась за линь; Хайден сделал то же самое, а отдаленные звуки грома зарядили снова и с каждой секундой становились все ближе.

Лязганье внешних дверей гауптвахты заставило обоих повернуть головы, и несколько секунд спустя небольшое пространство за пределами камеры заполнилось людьми в униформе.

— Похоже, им понадобился я, — сказал Хайден.

Леаль рассмеялась:

— Они хотят, чтобы вы снова включили свой агрегат.

— Да. — Пока охранник отпирал дверь камеры, Хайден повернулся лицом к Леали и взял ее ладони в свои. — Спасибо, что рассказали мне все это. Оно может помочь мне… принять решение.

Затем он повернулся, кивнул встревоженным офицерам, и выплыл из камеры.

С Леалью осталась тишина — и осмысление. Она не была в том уверена, когда думала о Хайдене долгими ночами в Крусибле; но теперь уверилась вполне.

Она знала, что он беспокоился о ней, об ее безопасности и благополучии. Но о чем у них вышел разговор? Под конец его больше интересовала ее история, чем сама она.

Хайден Гриффин был героем, истинным зажигателем солнц и истребителем драконов.