Было одно такое древнее слово — в Вирге оно ни с чем не соотносилось — она помнила, как пробовала его на вкус и несколько раз повторила, впервые прочитав его в детстве. Слово это было «берег», и именно на берег она смотрела сейчас. За линией бергов виднелась черная, гладкая кожа Вирги, причем была заметна единственно благодаря маслянистому, радужному мерцанию, что от нее порой отражалось.

В «Обитателях оболочки мира» говорилось об эанорах, гигантских существах, которые очищают кожу мира от айсбергов. Похоже, по крайней мере в этом пункте книга была точна. Леаль не видела здесь никаких признаков жизни, но что еще, кроме какого-нибудь чудовищного червя, могло пастись на такой необъятной толще льда?

Брун и его люди сильно удивились, когда наткнулись на этот участок, и их экспедиция из любопытства нанесла его на карту. Этот участок стены, очищенный ото льда, имел шестьсот миль в поперечнике и, насколько мог судить Брун, был идеально круглым.

Место, которое искала Леаль, — Брунова «дыра в небе» — находилось в центре круга.

Ее фара была настолько слаба, а равнина настолько огромна, что она могла бы охотиться за этим сказочным отверстием до конца своих дней; но Брун рассказал ей, как найти центр круга.

— Используйте один компас, чтобы проложить курс перпендикулярно к краю линии бергов, — сказал он. — Затем пройдите вдоль бергов где-то сотню миль и проложите аналогичный курс с помощью второго компаса. Следуйте этим курсом так, чтобы показания обоих компасов сближались. Там, где они сойдутся, — центр круга.

Она так устала! Леаль установила первый курс, но перспектива пролететь еще пять или шесть сотен миль, всю дорогу меняя направление, слишком пугала. Она повела куттер обратно к линии неподвижных бергов; ее фара рыскала поверх них, высвечивая на миг среди белых гигантов то плечо, то колено или клык. Наконец Леаль выбрала зазубренный, расколотый конус, где хватало местечек, чтобы кинуть веревку и пришвартоваться. Она привязала к нему куттер и выключила двигатели.

Сперва ей показалось, что и ее и весь мир поглотила какая-то чудовищная, абсолютная тишина; но, засыпая, Леаль слышала жужжание маленького обогревателя, вокруг которого свернулась, а на его фоне — какое-то постоянное бормотание, слишком слабое, чтобы его разобрать. Но не голос чудовища, тут она была уверена. Это пело ей колыбельную медленное колыхание миллионов айсбергов, это звучали беседы скрежещущих льдин.

Не голод заставил ее снова действовать, но жажда. Леаль спала неспокойным и прерывистым сном, и трудно было четко провести границу между забытьем и новым днем. Хоть она и оставалась по-прежнему измотана, но перед лицом потребностей собственного тела просто вынуждена была покончить с отдыхом.

Леаль лежала, свившись калачиком за пилотским креслом. Когда она развернулась и начала перебираться обратно, то обнаружила, что пластиковый колпак изнутри полностью затянут инеем. Ей предстояло его отскоблить. Разнообразные инструменты имелись — но в коробке, прикрепленной на фюзеляже дротикообразного летательного аппарата, поэтому она попробовала открыть колпак, однако обнаружила, что он примерз. Несколько панических минут Леаль била по нему ногами, пока не смогла откинуть, и тут в кабину мгновенно ворвался ужасный, пронизывающий холод.

Он не хуже огня опалил физической болью кожу и разжег сухое пламя в носу и во рту. Леаль задыхалась, быстро перебираясь на руках вдоль корпуса корабля. К моменту, когда она открыла набор инструментов, ее пальцы уже онемели. Вытащив металлическую пластину, которая могла сойти за скребок, она отколола ею немного льда с хвоста корабля; затем отцепила свои якорные лини, перепрыгнула к колпаку и только после этого задержалась, чтобы оглядеться вокруг.

Девочкой Леаль часто воображала себя принцессой на давно утерянной Земле. Попытаться представить себе жизнь на планете было задачей почти непосильной, но она старалась как могла. Теперь она получила намек, на что это могло походить — и решила, что желания у нее были глупые.

Она стояла на узеньком крылышке крохотного воздушного судна, которое в свою очередь примостилось на зубчатом шпиле из жемчужного льда. Света для зрения — этих изменчивых проблесков от далеких вспышек молний в облаках над головой — хватало ровно для того, чтобы становилось ясно, насколько мала она сама и насколько огромен и нескончаем берег, на котором она стояла. Черная равнина перед ней могла бы быть ночным океаном; ей не хватало лишь звезд. А они, как она знала, сияли ниже этой равнины.

Она нырнула под колпак и резко захлопнула его. Пристроив ледяной осколок перед устьем нагревателя, она принялась скрести колпак. Когда образовалось небольшое окошечко, в которое можно было глядеть, Леаль поставила ноги на педали стартера и начала на них давить. Она забыла поработать с ними прежде, чем засыпать, что могло окончиться скверно, если бы механизмы замерзли. Однако стартер был очень незамысловат — просто большая пружина, которую она заводила с помощью педалей. Через несколько минут, когда педали стало больше не провернуть, она помолилась, чтобы спиртовое топливо куттера не замерзло в магистралях, и нажала на кнопку зажигания.

Разворачивающаяся пружина должна была раскрутить вентиляторы движков, протолкнуть топливо по трубопроводам и сдавить пьезоэлектрические свечи. Леаль услышала жуткий скрип и скрежет в кормовой части корабля, затем уффф с одной стороны и, мгновение спустя, фуххх с другой. Реактивные двигатели ожили.

Пока Леаль ждала, чтобы они разогрелись, она вылавливала маленькие бусинки воды от тающей ледяшки и жадно выпивала их, пока они почти не кончились. Затем она пристегнулась ремнями, прибавила тяги и отправилась параллельно берегу.

Через некоторое время она почувствовала себя бодрее и в конце концов не смогла удержаться от того, чтобы не подвести куттер поближе к черной коже, потом еще ближе, пока не сумела замедлиться и высунуть руку, чтобы ее потрогать. На ощупь та походила на кору дерева.

Но совершенно не была холодна.

Леаль отдернула руку. Она ожидала чего-то еще более впечатляющего, чем дыхание чащи айсбергов, но кожа мира на ощупь была ближе к комнатной температуре.

Вот загадка без единого намека на разгадку. Она захлопнула колпак и двинулась дальше.

Полчаса спустя, когда Леаль устанавливала курс с помощью второго компаса, ей пришло в голову, что она не припомнит ни своих мыслей, ни эмоций с момента пробуждения. Быть может, ее мозг онемел так же, как и пальцы. Быть может, потребность выживания упростила ее до чего-то более базового, чем цивилизованный человек, которым она всегда себя считала. Мысль обнадеживала: ведь если это так, то это более базовое «я» проявляло себя как спокойное и находчивое.

Остается еще один этап в пути. Нос куттера нацелился вглубь черной равнины. Леаль открыла дроссель и рванулась через нее, ожидая, что этот последний этап окажется самым простым.

Через несколько минут иней с колпака начал оттаивать, и вскоре пластик был прохладным, но уже не морозным на ощупь. Наконец-то разошелся вовсю обогреватель, и в кабине стало определенно уютно. Леаль смогла отогреть свои побледневшие пальцы, которые снова обрели чувствительность. Она следила за цифрами на гирокомпасах и убедилась, что по произвольно выбранной ей оси X они сходятся.

К ее удивлению, сам полет оказался довольно тяжелым и изматывающим — на свой лад. Кожа мира чернела как хондрит, и почти невозможно было оценить, далеко ли куттер от нее находится. Леали приходилось держать ее в поле зрения, но она постоянно рисковала столкнуться с оболочкой — проблема усугублялась тем, что эта огромная поверхность незаметно, но неумолимо загибалась внутрь мира. Трижды куттер встряхивало от внезапного мерзкого скрежета, когда его киль ее касался, и каждый раз Леаль чертыхалась и взмывала вверх, осознавая, что вся дрожит и вовсе не уверена, в какую сторону направляется. Без компасов она бы совсем заблудилась.