Далее читать стало небезопасно. Ей приходилось постоянно следить за угрозами незнакомого воздушного района — в частности, за айсбергами, которые могли попасться в такой близости от мировой стены. Проблема заключалась в том, что смотреть было буквально не на что; она могла ни с чем не повстречаться за целые часы, но приходилось быть бдительной, потому что камни, ломаные деревянные балки или прочие летучие неприятности о себе предупреждать не спешили. Это означало, что она ничем не могла заняться, кроме как вглядываться сквозь лобовое стекло и размышлять.

Все, что она делала в Сьере, казалось ей пьесой, которую она все репетировала, но так и не сыграла. Она гордилась своей жизнью там, но теперь ее друзья — даже Шона — казались ей реальными лишь наполовину, а ее достижения — бессмысленными. Она шагнула из светлого детства в город теней-незнакомцев и мрачного честолюбия, и позволила увести себя куда-то очень далеко от самой Леали. Она забыла, зачем пришла туда и чего хотела добиться.

Двухмесячной давности Леаль после таких мыслей окунулась бы в жалость к самой себе. Она бы проанализировала и переанализировала собственную ситуацию, продумала и спланировала, как выйти из нее. Но на подобное у нее больше не оставалось времени. События лишили ее права на потворство собственным слабостям.

Теперь, стоило ее мыслям дать крен в сторону паники или слезливой сентиментальности, Леаль встряхивалась и сверялась с компасом. Она потягивалась (насколько позволяла тесная кабинка), моргала и вновь переводила взгляд на клубящуюся темноту. Она заставляла себя думать только о том, что сказал Брун — и на что намекала «Полиистория».

Человек, которым она была последние шесть лет, стал для нее чужим. В черном воздухе зимы, молчаливая и одинокая, Леаль холодно придушила эту прежнюю себя.

Подмораживало. Леали некогда было одеться как следует, хотя она уже представляла себе место назначения, когда они с Джаксом отправлялись в доки. В куттере был обогреватель, и она гоняла его на полной мощности, пусть даже он расходовал лишнее топливо; но тонкая струйка тепла от него не могла состязаться с неумолимым напором морозного воздуха на лобовое стекло.

Леали пришлось еще сильнее повысить бдительность, когда мимо начали уже проноситься белые крупицы и хлопья. Она стала огибать облачные массы, не пытаясь проскочить их насквозь. Для неопытного человека этот регион был еще опаснее, чем Царство Дождя, потому что облака состояли уже не из капелек воды, а из снега, града и крупных ледяных шариков, которые не просто задушили бы реактивный двигатель — они пробивали вентиляторы и взрывались в горелках.

А некоторые снежинки были размером с обеденную тарелку.

Глаза у нее жгло, а плечи и шея ныли от многочасового сидения в одном положении. Ее гирокомпасы (она использовала оба: и старый, и сверкающий новенький) были теперь ее единственным спасением. Когда они сообщили Леали, что она прошла четыреста миль, та сбросила обороты двигателей и дала куттеру плыть вперед чуть быстрее пешехода. Цель была уже близко.

В завихряющихся потоках снега вырисовалось что-то похожее на нос гигантского белого корабля. Несмотря на то, что Леаль подобного ожидала, она вздрогнула, и куттер вильнул в опасной близости от ледяной горы, прежде чем она направила его безопасным курсом мимо айсберга. Встреченная глыба была длиною в тысячу футов — копье из белого снега и изумрудного льда глубоко внутри. Она осторожно подплыла к ее кормовой части, чтобы посмотреть, не прикреплена ли она к чему-нибудь. Нет — она отвалилась в один из недавних дней и медленно, дюйм за дюймом, начинала падать в сторону Кандеса.

Разумеется, она испарится задолго до того, как доберется туда. Только редкие, размером с гору, берги добирались до княжеств Кандеса, где устраивали хаос в трассах сообщения и окрестностях городов, пока не взрывались в жаре солнца солнц.

Через несколько миль после берга в свете ее фары завиднелось подобие какого-то сплошного вала, состоящего из миллиардов снежных крупинок. На краю зрения завис ледяной туман — клубок смертельного холода, от одного взгляда на который Леаль обняла себя за плечи руками и у нее застучали зубы…И тут из черно-белой мглы возникло зрелище места, которого Леаль никогда не видела, но о котором слышала всю свою жизнь.

Сначала ей показалось, что она смотрит сверху вниз на плотную толпу седовласых людей в бледных одеждах. Эта толпа тянулась до бесконечности влево, вправо, вверх и вниз; ее края затерялись бы в темноте — если бы у нее были края. Никто в толпе этой не шевелился, и по мере того, как куттер дрейфовал вперед, становилось ясно, что до нее еще много миль. Люди эти были айсбергами, миллионы и миллионы их жались друг к другу — щека к щеке. Хотя ей казалось, что это она смотрит на них сверху вниз, на самом деле все было наоборот — они висели, как летучие мыши, на внешней оболочке мира, откуда все направления вели вниз.

Чье только действие не разворачивалось у стен Вирги — сказок на ночь, подростковых фантазий, и даже целых опер. Из тысячи людей их, эти стены, быть может, когда-либо видел один, потому что это было — не считая ближайших окрестностей самого Кандеса — негостеприимнейшее место в мире. Здесь ничто не выживало, здесь нечего было добывать, здесь не было других ресурсов, кроме льда. Здесь обитали мотли рубежей и легендарная Внутренняя Стража Вирги.

Поговаривали, что где-то на дальнем краю мира в стену были врезаны циклопические ворота. Иногда они открывались, и в них входил фантастический корабль, защищенный от холода и вакуума космоса. В «Древних формах» приводилась гравюра с таким кораблем, изображенным как длинная китообразная форма, за которой тянулись витки тумана.

Воздух был относительно чист; Леаль видела вдаль на многие мили. Однако для долгих любований видами было слишком холодно. Она снова сверилась с компасом, а затем развернула куттер под прямым углом к стене бергов. В двухстах милях хода этим курсом ее ожидало нечто еще более необычное, чем айсберговые поля.

Следующие несколько часов прошли как в тумане. Она перепроверяла компасы, клала куттер то на один курс, то на другой, и держала берги по правому борту. Когда воздух расчищался, она ненадолго ускорялась, делая до ста пятидесяти миль в час, а то и больше. Сплошной стеной подступали облака — она выпускала тормозные паруса, сбрасывала газ и входила в них носом на скорости пять миль в час. Там бесчисленные снежинки застилали ей обзор, заставляя ее браниться и все крутить штурвал, чтобы избежать воображаемых препятствий.

И каждую секунду всех этих долгих часов она осознавала, что за ее спиной ширится прошлое, с которым покончено, тянутся места, к которым больше никогда не вернуться, и люди, с которыми больше никогда не увидеться.

Когда она добралась до таинственного места, воздух был чист. Чтобы не заснуть, Леаль скользила низко над вершинами бергов, и потому не отрывала глаз от звероподобных гротескных фигур, вырисовывающихся в свете фар. Она всматривалась вперед, оценивая изгиб образуемого айсбергами ландшафта, когда он внезапно оборвался: изрезанная зубцами линия, уходящая в бесконечность слева направо, а после нее — одна чернота. Сначала она решила, что приближается к особо плотной облачной гряде, примыкающей к стене Вирги; но, подлетев ближе, увидела, что на самом деле айсберговые поля здесь просто заканчиваются.

Она наполовину очумела от изнеможения, дико проголодалась и у нее все болело, так что в тот момент ей показалась совершенно здравой идея открыть заиндевевший пилотский фонарь куттера и посмотреть своими глазами.

Стоило ей откинуть назад пластиковый пузырь, как на нее набросился холод, зато Леаль, ахнув, полностью пришла в себя. Она дрожала, но была жива. Придя в возбуждение, она издала торжествующий крик. Что бы там ни случилось, она сюда добралась.