— Он отказывался принимать место, куда попал. Шли дни, лейтенант охотился за едой, а жена и дочери вырыли в завалах подобие норы. Премьер-министр сидел и размышлял. Однажды он улетел в лабиринт, и его не видели два дня. Когда его нашли, он произносил речь.

Премьер-министр нашел своего рода естественный амфитеатр, высеченный то ли ветром, то ли случайностью из тучи хлама. На одном его конце он установил старое парикмахерское кресло, где в настоящем парламенте сидел бы спикер палаты представителей. Он выстроил — параллельными рядами, лицом друг к другу, — два крыла парламентской палаты, населив сидения из мусора мужчинами и женщинами — изваянными из мусора же. А на одной из галерей он вроде как стоял сам. «У меня процедурный вопрос, господин спикер», — говорил он, а затем начинал удивительно подробно и со знанием дела излагать законы потерянной для него нации — слова, которые были бы исполнены значения за две тысячи миль отсюда, но тут звучали пустым суесловием (собственно, звуки речи и привели к нему семью, за многие столетия лишь его голос как-то нарушил абсолютную тишину и спокойствие этих мест).

Здесь, в своей Палате, он был счастлив, так что они принесли ему еды и перенесли свое пристанище, уж каким оно ни было, поближе к этому месту. И он продолжал таким образом обращаться к статуям из мусора не один год.

Затем однажды, во время очередного увещевания — такого же одновременно изобретательного и монотонного, как и все прочие, — премьер-министр сделал паузу, чтобы перевести дух, и услышал, как кто-то еще выкрикнул: «Господин спикер!»

Леаль сделала паузу, вздернув бровь и украдкой улыбнувшись своей завороженной аудитории.

— Премьер-министр вперился в тусклый охристый свет масляного фонаря: напротив него через проход в неровных рядах стоял оборванный безумец с запавшими глазами, практически зеркальное отражение его самого. Спасшийся после какого-то кораблекрушения или несчастный изгнанник — кто знает? — он отчаянно уцепился руками за нечто едва различимое во мраке и обнаружил, что подвернувшийся ему предмет соединяется еще с чем-то. Последовав по цепочке из вещей, он оказался на мусорной свалке. Человек более смелый мог бы построить лодку и попытаться выбраться — лейтенант нашего премьер-министра все еще пытался это сделать, — но этот едва живой человек смирился и остался. А гипнотическое непрерывное выступление премьер-министра затянуло его, словно паучья сеть, в эту палату.

Он принялся спорить. Все и вся, что мог предложить премьер-министр, этот человек оспаривал. Они переругивались друг с другом через узкий проход; они подступали со своими спорами прямо к подставке потрепанного фехтовального манекена, усаженного в кресло спикера. Они заговаривали себя до хрипоты, а затем, по окончании дневного заседания, удалялись каждый в свое жилище, чтобы предаваться размышлениям.

Через несколько месяцев появился второй человек. Он не спросясь отрешил от места фехтовальный манекен и занял кресло спикера. Он выслушивал споры, поднимал вопросы к порядку ведения и вообще председательствовал в целом. В конце дня он тоже скрывался в неизвестном убежище.

Парламент рос. Горемычные останки затонувших кораблей, пробив мягкую оболочку свалки, оказывались здесь; беглые преступники, обманутые любовники, бездарные авантюристы и люди, которых считали вне закона даже пираты, — все они в один прекрасный день оказывались на краю полупогрузившегося в сумрак парламента, вслушиваясь в гул голосов и игру слов — замысловатейшую и прекраснейшую изо всего, что они когда-либо слышали. Темы споров охватывали все человеческие глупости; ничего не оставалось святого. Полдюжины голосов отстаивали ту или иную сторону в споре, и слушатели обнаруживали, что не могут оставаться нейтральными. Тогда они вступали в зал и занимали свои места среди мусора.

Лейтенант премьер-министра в конце концов все-таки сбежал, прихватив с собой дочерей старика и нескольких недавно прибывших на свалку. Добравшись до цивилизации, они поведали людям о парламенте, и слухи пошли шириться.

Через некоторое время в пещере старика стали появляться новые посетители. Дорогу в парламент находили дерзкие поэты, пылкие молодые революционеры, романтики, мистики и мечтатели всех мастей. Из дерева, снятого с разбитых кораблей, построили настоящие скамьи; раздобыли освещение получше. Являлись люди, чувствовавшие себя слишком скромными для дебатов, но с удовольствием бравшие на себя роль охотников и грибных фермеров, поваров и строителей. Они обеспечивали существование Ораторов. Тем временем дебаты становились острее, целенаправленнее и все ближе отвечали событиям, разворачивающимся во внешнем мире. И постепенно невозможно стало судить, свихнулся премьер-министр или нет, потому что его парламент стал реален.

Из недр свалки начали расходиться политические памфлеты и попадать в руки членам оппозиции, недовольным генералам и пивнушечным агитаторам в дюжине разных стран. Из тьмы выплывали люди с огнем решимости в глазах и пытались ниспровергнуть древние империи; и лозунги, что были на их устах, впервые прозвучали в янтарном свете парламента мух.

Некоторые из глав государств, устрашенные ростом этой новой силы, созвали экстренное совещание. Они собрались вместе и решили, что поток слов, идущий из темноты, слишком могуч, чтобы им было можно пренебречь. Эти слова были прекрасны. Они вдохновляли. Они говорили о вещах, которые люди веками не замечали, и становилось отныне невозможным их игнорировать. Подобного потерпеть было нельзя.

Так был собран флот — темный, как грозовая туча в вечном свете Кандеса. Он ворвался в темноту зимы и нашел свалку, а затем двадцать дней и ночей его корабли вели по парламенту ракетный огонь, пока здесь не погибли всякий мужчина, женщина или ребенок.

Она остановилась. Прожекторы снаружи странно трепетали; она слышала крики. «А что со стариком?» — спросил один из авиаторов. Он так ее заслушался, что его еда остыла.

— Когда свалка осыпалась внутрь себя, всем глазам предстало его тело. Оно было полузавернуто в самодельный саван, а его вьющиеся белые локоны венчала корона из тронутых ржавчиной болтов. Прожекторы флота нащупали его — сначала один, потом пять, потом сотня лучей. Он сиял как само солнце, и на его лице застыло выражение непоколебимости, которое врезалось в умы и сердца всех, кто видел его, и заставило их беспомощно покачать головой и до конца дней своих отказываться назвать содеянное победой. Он выглядел спокойным, этот премьер-министр, и гордым — как человек, который объявил правду и знает, что, как бы ни протестовали или ни насмехались люди, они его услышали.

Яхта внезапно покачнулась. Леаль схватилась за поперечный канат, чтобы удержаться, а авиаторы одним движением отбросили в сторону свои оплетенные шаротарелки. «Что за?..» По всему кораблю внезапно взвыли сирены.

Двигатели корабля дали задний ход, и на мгновение по салону пронесся горячий поток выхлопных газов. Голова у Леали закружилась от запаха жженого алкоголя. Круги прожекторов снаружи исчезли, но откуда-то спереди корабля появилось серое свечение; должно быть, все лучи направились в ту сторону.

Двое авиаторов приготовились выбираться наружу, но один из них — хитролицый — оглянулся на Леаль, прежде чем исчезнуть.

— Это правда? — крикнул он.

— Что? История?

— Да. История. Про парламент.

— Когда я была здесь, мы так и не нашли никаких признаков.

Он кивнул и исчез вслед за своим товарищем.

Когда движение корабля снова стало предсказуемым — а он быстро замедлялся, — Леаль отпустилась от каната и пролетела вдоль центрального коридора до мостика. Она втянулась внутрь; круглые окна в носовой части корабля теперь напоминали ей дно пустого бассейна под ногами. Когда двигатели отключились и корабль лег в дрейф, она пробралась к командирскому креслу, где в напряженной позе сидел Хайден Гриффин. Тот не заметил ее появления, и она стала озираться, чтобы узнать, что так привлекло его внимание.

Яхта вошла в гигантскую полость в самом сердце свалки. Она, должно быть, простиралась на полмили в поперечнике — неровной формы пещера в мирке, сотканном из мусора. Все белые колонны лучей от прожекторов яхты направились вперед, на то, что поджидало их в центре этого пространства.