Он бросил на меня быстрый взгляд, и я понял, про кого он говорил. Тот самый смешной щенок Ледяной Гончей, который тыкался носом мне в щиколотку, пока эта тварь стояла у меня в кабинете и раздумывала, кого тут спеленать первым. Так вот с чего всё началось. Не с моих речей в лесу. А со Снежка…

— Да что ты такое несёшь, чёрт тебя побери! — взревел оборотень и хлестнул наотмашь лапой.

Удар был страшный. Когти прошлись по лицу беловолосого. Его мотнуло в сторону, и в свете фар я увидел, как с лица сорвались капли крови и лоскуты кожи. Человеческая кожа была лишь тонким слоем, под которым проступила серая кора.

Древоид повернул голову обратно. Половина лица была разорвана в лохмотья, обнажая деревянную плоть, и с этого обезображенного лица он спокойно смотрел на своего хозяина.

— Хозяин, я верой и правдой служил тебе всё это время, — проговорил он. — И видел, каких глубин может достигнуть твоя лживость. Я устал.

— Ты что творишь, предатель⁈ — оборотень вдруг сменил тон, и в его рыке прорезались иные нотки. — Убей их! Убей, и я тебя прощу! Слышишь? Прощу!

— Я не могу больше слушать тебя, — ответил беловолосый. — И служить тебе не могу.

— Это всё бред! Ты мой слуга! Ты мой раб! Я приказываю тебе: уничтожь их!

— Хозяин, я всегда слышал от тебя только «раб» и «слуга», — голос Древоида не дрогнул. — Ты даже не удосужился дать мне имя. Я для тебя вещь. Оружие. Инструмент. А я думаю, что я всё-таки человек.

— Какой ты человек⁈ Чурбан тупоголовый! — взревел оборотень и снова размахнулся.

Но в этот раз лапа не дошла до цели.

Из рукава беловолосого вырвались корни. Толстые, узловатые. Они перехватили запястье монстра в воздухе и сжали так, что хрустнули суставы. Оборотень взвыл, дёрнулся, но корни держали мёртво.

— Ты не прав, хозяин, — сказал Древоид.

— Ах ты, тварь! — монстр рвался, как медведь в капкане. — Ты решил предать меня именно сейчас⁈ Когда я ослаблен⁈ Когда этот щенок меня отравил⁈ Я вас всех разорву на куски! Ефросинья! Ты должна…

— Должна, — проговорила Ефросинья.

Я обернулся. Девушка поднялась с колен. В её правой руке снова трещал меч из молний. Алые нити переплетались между собой, пока глаза Ефросиньи были прикованы к оборотню.

— Фрося, — процедил я сквозь зубы, и живица снова рванула к ладоням. — Клянусь, если ты сейчас…

— Не беспокойся, Елисей, — ответила она. И голос был уже иным. — Я держу себя в руках.

— Какое «в руках»⁈ — зарычал оборотень, дёргаясь в корнях. — Ты моя! Вы все мои! Вы твари, вы мои рабы, вы мои слуги! Опасные земли будут править вами!

— Ты ошибаешься, хозяин, — в который раз повторил беловолосый.

Из земли под ногами монстра вырвались новые корни. Потом ещё. И ещё. Они оплетали волчьи лапы, охватывали торс, лезли по спине и вцеплялись в шерсть. Оборотень рвал их, кусал, но на месте каждого разорванного корня вырастало два новых. Всё было точно так же, как в ту ночь на поляне, когда они вырастали вокруг меня. Только теперь я стоял и смотрел на это со стороны.

Вокруг оборотня вырастал кокон из корней.

Беловолосый, который так и не отвёл взгляда от хозяина, вдруг посмотрел на меня.

— Господин Ярославский, — произнёс он. Голос чуть изменился, в нём начал проступать тот самый деревянный скрип. — Спасибо вам за то, что вы открыли мне глаза. И прошу вас об одолжении.

— Слушаю, — сказал я.

— Уничтожьте меня вместе с тем, кто меня создал.

Я замер.

— Прошу вас, — повторил Древоид. — Сделайте это.

И он улыбнулся напоследок, а после начал оборачиваться.

Звук был тот же, что и в лесу: треск рвущейся плоти, скрип дерева, хруст. Костюм лопнул по швам и осыпался лоскутами. Тело беловолосого вытянулось вверх, разбухло, покрылось корой, руки превратились в стволы. За секунду передо мной встал трёхметровый монстр из голограммы Мирославы Кузьминичны. Только на этот раз я не был его целью.

Древоид заключил рычащего оборотня в объятия. Стволы-руки сомкнулись вокруг кокона и стянули его так, что корни затрещали.

Оборотень бился внутри загнанной крысой. Рвал корни зубами, драл когтями здоровых лап. Я слышал, как хрустят корни, и тут же слышал, как из земли лезут новые.

— Тварь! Предатель! Раб! — рычал оборотень. — Я убью тебя! Я тебя в щепки! В опилки!

Я не стал ждать. Сформировал «Огненный клинок» и метнул. Пламя прошло сквозь просвет в корнях и вонзилось оборотню в нижнюю челюсть. Тварь захрипела, дёрнулась. Жёлтый глаз, единственный, что ещё смотрел из щели между корнями, уставился на меня с такой ненавистью, что я должен был умереть в этот же миг. Однако, умирать я пока не собирался.

— Я всё равно до вас доберусь, — прохрипел он, всё так же пытаясь разорвать путы. — До тебя. До отца твоего. До всех.

— Мы гостям всегда рады, — пожал я плечами. — Только в следующий раз приходи с цветами, а не с гробом.

— Твари Опасных земель всё равно будут править этим миром, — просипел он. — Вы можете убить нас. Меня. Но нас тысячи. Матушка идёт. Она уже близко…

Он замолчал. Кокон стягивался всё туже.

И тут произошло то, чего я не ожидал.

— Фрося… — раздалось из недр кокона.

Голос был другой. Голос князя Степана Ильича Преображенского.

— Фрося, девочка моя… голубушка… помоги.

Ефросинья замерла. Меч выпал из её пальцев и с шипением растворился. Она рухнула на колени, обхватила голову руками.

— Я не могу! — закричала она в небо. Слёзы заливали ей лицо. — Я не могу! Не могу!

— Фросенька… это же я… папа…

— Замолчи! Замолчи, замолчи, замолчи!

Я шагнул к кокону. Живица гудела в венах, требуя выхода.

— Делайте, что должно, — проскрипел из-под коры голос Древоида. — И будь что будет.

Я остановился в шаге от него. Задрал голову. Между двумя нависшими ветвями я увидел крошечную щель. Трещину в коре, за которой пульсировало тусклое зелёное свечение. Ядро.

— Я назову тебя Мстиславом, — сказал я.

Кокон на мгновение перестал скрипеть.

— Мне нравится это имя. Мстислав… Спасибо за всё! — проговорил Древоид. — Вы знаете, куда бить, Елисей Святославович?

Я знаю куда бить…

В ту ночь на поляне я целился в это самое место и не попал. Мирослава Кузьминична не зря тыкала указкой в голограмму на уроке. Тогда мне казалось, что это всего лишь очередная теоретическая лабуда, которую надо запомнить к зачёту.

Вот оно и пригодилось. Пистолета у меня не было. Оставалось то, что уже однажды помогло выбраться из могилы.

Я собрал руку в кулак, сжал так, что ногти впились в ладонь. Позвал живицу. Она хлынула по меридианам горячей волной. Я согнал её в центр ладони. Сжал волей. Сузил канал до толщины швейной иглы, как учил отец.

«Огненная игла».

Луч белого пламени ударил из ладони в деревянного монстра.

Раскалённая игла вошла в дерево, как в масло. Зашипело. Запахло горящей берёзой и палёной шерстью.

Из-под коры донеслось бульканье. Потом хрип. А следом кокон задрожал, и из него вырвался вой. Долгий, надрывный что у меня заложило уши. Вой умирающего оборотня

Я понял, что сделал древоид. Мстислав развернулся так, чтобы за его ядром, на той же оси, оказалось сердце твари. Я прошил сердца обоих одним ударом.

Вой захлебнулся.

Свечение в щели мигнуло и погасло. Стволы-руки, которые держали кокон, обвисли. И вся эта груда осела на бетон, как подрубленное дерево.

Мстислав был мёртв. А вместе с ним был мёртв и тот, кто носил кожу князя Преображенского. Задушенный своим же оружием и пронзённый живицей врага.

Я опустил руку. Постоял пару секунд, вслушиваясь. От умерших монстров не доносилось ни звука. Где-то далеко, на МКАДе, гудели машины, и ветер гонял по стройке обрывок полиэтилена.

Потом повернулся к Ефросинье.

Она сидела на бетоне, обхватив себя руками, и смотрела на застывшую груду. Слёзы больше не текли. Кончились, наверное.

— Ефросинья Степановна, — проговорил я, подходя и присаживаясь рядом на корточки. — Как вы себя чувствуете?