Как будто кто-то взял ржавый шуруп и начал неторопливо вкручивать его мне в затылок.

Я поморщился, потирая виски. Перед глазами на секунду поплыли цветные круги.

— Ваша Милость, вам плохо? — оказался рядом Гордей, заметив мое состояние.

— Голова что-то разболелась… — пробормотал я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Позови Алёну.

Наш штатный лекарь, Алёна, примчалась через пять минут с саквояжем. Она усадила меня в кресло, положила прохладные пальцы на виски, пуская исцеляющую живицу. Я почувствовал легкое покалывание ее магии, но… боль никуда не ушла. Наоборот, казалось, она только усилилась, сопротивляясь чужому вмешательству.

Алёна нахмурилась, убрала руки. На ее лбу выступила испарина.

— Елисей Святославович, я… я не понимаю, — растерянно проговорила она. — Я не вижу никаких повреждений. Сосуды в норме, давление в норме. Энергетические каналы чистые. Я пустила успокаивающий импульс, но он почему-то рассеялся, не достигнув цели. Я не могу снять эту боль.

— Ладно, — я скривился, вставая. Ноги на секунду показались ватными. — Ничего страшного. Переутомился, наверное. Пойду спать. Утром всё пройдет.

Но я ошибался.

Утром головная боль никуда не ушла. Она эволюционировала. Теперь она захватила всю голову, раскалывая череп изнутри. Больно было даже моргать. Свет резал глаза, звуки казались оглушительными ударами колокола.

Я с трудом сполз с кровати, добрался до ванной. Выпил две таблетки аспирина, запив их водой прямо из-под крана. От завтрака категорически отказался: при мысли о еде желудок скручивало спазмом.

— Ваша Милость, может, ну ее, эту Академию? — с тревогой спросил Гордей, когда я, бледный как полотно, вышел к машине. — Вы выглядите так, будто вас каток переехал. Давайте Василия Пантелеевича вызовем?

— Нет, — упрямо процедил я, забираясь на заднее сиденье. — Я не пропущу занятия из-за какой-то мигрени. Поехали.

Я закрыл глаза, пытаясь абстрагироваться от боли, пульсирующей в такт ударам сердца. Ядрёна медь, что же со мной происходит?

Князь Фрол Терентьевич Долгополый стоял у огромного панорамного окна, заложив руки за спину, и смотрел на ухоженный парк своего поместья.

Его лицо было мрачнее грозовой тучи.

— Почему он до сих пор жив? — спросил Долгополый.

Князь Степан Ильич Преображенский сидел в глубоком кресле у камина. В руках он держал бокал с янтарной жидкостью, лениво покачивал его и наблюдал, как коньяк оставляет маслянистые следы на стенках хрусталя.

— Потому что у некоторых наемников есть неприятное свойство обманывать своих нанимателей, — спокойно ответил Преображенский.

— Надеюсь, вы с этим наемником разберетесь, Степан Ильич? — Фрол Терентьевич обернулся и сверкнул глазами. — Он слишком много знает.

— Уверен, что вместо нас с ним уже разобрался сам Ярославский, — Преображенский сделал маленький глоток. — Мой человек не выходит на связь. Его квартира пуста. Из чего я могу сделать вполне логичный вывод: щенок добрался до него раньше, чем мы.

— Да уж, с этими наемниками всегда так, — Долгополый с отвращением скривился и опустился в кресло. — Только им доверишься, поручишь деликатное дело, как они тут же превращаются в кусок бесполезного мяса.

— Наёмничество не та профессия, которая позволяет жить долго и счастливо, — философски заметил Преображенский. — Похоже, что дочка этого человека так и умрет без моей помощи. Ну да и ладно, она всего лишь расходный материал.

— Значит, будем решать вопросы сами, — Долгополый побарабанил пальцами по подлокотнику. — Мальчишка наглеет. Но кое-какие шаги я уже предпринял в Воронеже…

— Успокойтесь, Фрол Терентьевич. Я тоже предпринял кое-какие шаги, — перебил его Преображенский, ставя бокал на столик.

Долгополый вскинул бровь.

— И какие же?

Преображенский подался вперед, его бесцветные глаза блеснули в полумраке кабинета.

— Вы, скорее всего, не заметили. Однако, пока Ярославский в своей напыщенности был невероятно крут, когда он подходил к вам за папкой с документами, я сумел подкинуть ему в воду небольшой подарок.

— В воду? — Долгополый нахмурился, вспоминая сцену в переговорной. — Ту самую минералку, которую он пил?

— Именно. Буквально одну микроскопическую каплю моего нового эликсира, — Преображенский откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком. — Это особый состав, синтезированный из токсинов Опасных земель. Обычные лекари его не распознают, он маскируется под естественные процессы организма. Поэтому сейчас Ярославский будет наслаждаться каждой секундой, проведённой под действием моего творения. А дальше ему будет становиться всё хуже и хуже. И я уверен, что моя дочь, Ефросинья Степановна, поможет нам в этом вопросе.

— То есть у вас получилось отравить Ярославского? — Долгополый недоверчиво прищурился.

— Не совсем отравить, Фрол Терентьевич. Скорее, сделать первый шаг на пути к его устранению, — поправил его Преображенский. — Поймите, если бы Ярославский забился в конвульсиях и помер с пеной у рта прямо у вас в кабинете, на глазах у всего Совета директоров — это вызвало бы вопросы. Приехала бы ИСБ, начали бы копать. А так… Он умрет сам. Допустим, от обширного инсульта или сердечной недостаточности. И на вас никто не подумает.

Преображенский усмехнулся, довольный своей работой.

— Скажут: «Ну а что вы хотели? У молодого человека очень бурная жизнь, перенапряжение, магия Огня, постоянные стрессы, потеря бойцов. Вот даже молодое, здоровое сердце и не выдержало». Диагноз будет безупречен. А Ефросинья проследит, чтобы процесс ускорился там, в Академии. У нее есть свои методы воздействия на мужскую физиологию.

Долгополый долго смотрел на своего собеседника, а затем покачал головой.

— А вы очень страшный человек, Степан Ильич, — проговорил он, и в его голосе проскользнула нотка искреннего уважения, смешанного с опаской. — Я уже начинаю побаиваться садиться с вами за один стол.

— Не опасайтесь, — Преображенский холодно улыбнулся, обнажив ровные белые зубы. — Если бы я хотел вас убить, то вы были бы мертвы в первый же день моего появления в вашем доме. А так… Вы нам нужны, Фрол Терентьевич. У нас общие цели и общие покровители.

— Я надеюсь на то, что буду дальше вам нужен, — ответил Долгополый.

Преображенский поднялся, одергивая полы пиджака.

— Давайте же пока подождем и посмотрим, как наш молодой и наглый феникс будет медленно сгорать изнутри, не в силах даже понять, что его убивает.

Голова раскалывалась так, как будто в черепную коробку запёрся гном с отбойным молотком. И теперь этот долбонавт с садистским удовольствием обрабатывал остатки мозга изнутри. Боль пульсировала в такт ударам сердца.

Ядрёна медь, что же это за фигня такая?

Свет резал глаза, а звуки казались оглушительными. И надо же было такому случиться, что именно сегодня по расписанию стоял «Огнестрельный бой»! Вот как по закону подлости!

Мы спустились на подземный полигон Академии. Обычно здесь пахло оружейной смазкой, порохом и сыростью, а вдаль тянулись стрелковые дорожки. Но сегодня Мирослава Кузьминична решила устроить нам сюрприз.

Стрельбище было переоборудовано. Перегородки убрали, и теперь перед нами расстелился длинный, двадцатипятиметровый коридор.

— Добрый день, господа адепты, — голос Мирославы Кузьминичны эхом отскочил от бетонных сводов, вонзившись мне в мозг очередной порцией боли. Я слегка поморщился. — Сегодня мы отойдем от привычной стрельбы по статичным мишеням. Я предлагаю вам небольшую дуэль. По всем правилам старой школы: вы расходитесь в разные стороны, по моей команде оборачиваетесь и открываете огонь.

По рядам студентов пронесся взволнованный шепоток. Глеб Долгополый, стоявший неподалеку, презрительно скривил губы, всем своим видом показывая, что для него дуэль это не более, чем детские игрушки.

— Естественно, — продолжила наставница, прохаживаясь перед нашим строем, — чтобы никто не потерпел серьезного урона, чтобы мне потом не пришлось писать объяснительные и выслушивать жалобы от сиятельных родителей, вы будете использовать мобильные боевые доспехи. А чтобы не было споров о том, кто кому подсуживал, мы бросим жребий. Скидываем фамилии в общий мешок, тянем бумажку и узнаем своего оппонента. Цели дуэли таковы: проверить вашу результативность, скорость реакции и эффективность в стрессовой ситуации.