Я усмехнулся:

— Это вряд ли, Кирилл Матвеевич. Как только мы закончили рубить дрова, нагрянула ИСБ во главе с моим любимым полковником Завьяловым. Они оцепили всё так, что мышь не проскочит. Уверен, все серверы с записями уже изъяты, а телефоны конфискованы. Служебники нам эти записи просто так не отдадут, даже если мы будем очень вежливо просить. У Завьялова на меня зуб размером с Останкинскую башню.

— Понятно. Бюрократы, — скрипнул зубами Морозов-старший. — Ладно, будем работать с тем, что есть. А вы двое… — он окинул взглядом меня и своего сына. Видок у нас был тот ещё. — Вам бы помыться не мешало. Вы выглядите так, будто вас пожевали и выплюнули.

Кирилл Матвеевич развернулся на каблуках и удалился в лабораторию. Не преминул унести с собой опасную коробочку.

Мы с Мишкой переглянулись.

— Ну что, герой, погнали отмывать грехи? — вздохнул мой долговязый друг.

— Погнали, — буркнул я.

После горячего душа, который смыл грязь, но ни хрена не смыл усталость, мы натянули спортивные костюмы с гербом Морозовых. Мишкин костюм был мне великоват, но выбирать не приходилось.

В гостиной ждал накрытый стол. Мишка накинулся на еду так, словно не жрал неделю. Я же едва смог впихнуть в себя пару ватрушек и чашку крепкого чая. Боль в затылке пульсировала в такт сердцебиению.

Уже допивал чай, когда в гостиную вошёл Святослав Васильевич Ярославский. Отец был крайне озадачен, и это читалось в его взгляде, которым он уставился на меня

Следом за ним, семеня короткими шажками и прижимая к груди пузатый кожаный саквояж, вкатился Василий Пантелеевич. Старичок-лекарь выглядел встревоженным, его очки съехали на кончик носа.

— Докладывайте, — коротко, без всяких «здравствуйте» или «как вы, детишки», бросил отец, останавливаясь перед столом

Мы с Мишкой переглянулись, вытянулись по стойке смирно и начали вещать. Кое-как, перебивая друг друга и дополняя картину красочными эпитетами, мы предоставили ему отчёт. Рассказали про бал, про то, как официанты начали мутировать, про бойню в холле, про Древоидов и про то, как Гордей спас образец отравы.

Я намеренно умолчал о своих видениях и о том, что Преображенский является тварью в человеческой шкуре. У меня были свои задумки на этот счёт. И чтобы не пострадало больше народа, это надо провернуть без лишних ушей.

Святослав Васильевич слушал молча. Ни один мускул не дрогнул на его лице, только глаза сузились, превратившись в две ледяные щёлки. Когда мы закончили, он оперся кулаками о стол.

— Значит, диверсия в самом сердце столицы? — процедил он сквозь зубы. — Глупцы…

Он повернулся к нашему лекарю:

— Василий Пантелеевич! Осмотреть обоих. Немедленно.

— Слушаюсь, Ваша Милость! — пискнул лекарь и тут же засуетился, открывая свой саквояж.

На помощь ему из лаборатории вынырнул штатный медик Морозовых, Андрей Степанович, лысеющий мужик в очках. Вдвоём они набросились на нас, как коршуны.

Мишку осмотрели быстро. Посветили в глаза, пощупали ауру, проверили меридианы.

— Чист, Ваша Милость, — отрапортовал лекарь Морозовых. — Лёгкое истощение живицы, пара ушибов. Жить будет.

А вот со мной всё пошло не по плану.

Как только Василий Пантелеевич подошёл ко мне, гном в голове радостно заорал и шарахнул киркой в глазной нерв. Я невольно поморщился и сцепил зубы так, что они скрипнули. Пальцы впились в край стола.

Василий Пантелеевич замер. Его руки с артефактным стетоскопом зависли в воздухе. Он с некоторой долей тревоги, поверх съехавших очков, посмотрел на меня.

— Елисей Святославович… — спросил он. — Вас тревожит головная боль?

— Тревожит — это мягко сказано, Пантелеевич, — выдохнул я, прикрывая глаза от яркого света люминесцентных ламп. — Беспокоит уже не первый день. То затихает, то долбит так, что хоть на стену лезь.

Лекарь покачал головой, его брови сошлись на переносице:

— Сядьте прямо, молодой господин. Посмотрите на меня.

Он достал из саквояжа маленький артефакт в виде серебряного карандаша. Нажал на кнопку, и в мои глаза ударил узкий пучок света. Я зашипел от боли.

— Зрачки реагируют с задержкой… — пробормотал лекарь себе под нос. — Откройте рот. Шире.

Он заглянул в недра моего рта, подсвечивая себе всё тем же артефактом. Затем его прохладные пальцы легли мне на запястье, нащупывая пульс.

— Пульс рваный, живица течёт по меридианам с… сопротивлением.

Отец, стоявший рядом, напрягся.

— Что там, Василий? Не тяни.

— Минуточку, Ваша Милость, — лекарь был полностью погружён в работу. — Елисей Святославович, встаньте. Присядьте десять раз. Как можно быстрее.

Раз. Два. Три…

При каждом подъёме кровь била в затылок свинцовым молотом. Чтобы не упасть, пришлось опереться о спинку стула.

— Так… — Василий Пантелеевич достал из саквояжа скальпель с рунической вязью и стеклянную пробирку, на дне которой плескалась прозрачная жидкость. — Дайте палец, молодой господин.

Короткий укол и капля крови скользнула в пробирку.

Лекарь взболтал содержимое. Жидкость зашипела, пошла мелкими пузырями и поменяла цвет. Сначала она порозовела, затем стала багровой, а потом… потом приобрела зелёный оттенок.

Василий Пантелеевич склонился над пробиркой. Я видел, как напряглась челюсть отца.

Когда лекарь поднял на меня глаза, то по спине пробежал холодок.

В старческих глазах плескалось отчаяние. Такое бывает у врачей, когда они понимают, что пациент обречён и ни хрена не могут сделать.

— Елисей Святославович… — голос Василия Пантелеевича дрогнул. — А у вас точно только голова болит?

Я нахмурился.

— В смысле?

— Только головная боль? — он сделал шаг ко мне. — Может быть, есть онемение в мышцах? Покалывание на кончиках пальцев? Холодок в груди, когда призываете Огонь?

Я прислушался к себе.

— Ну… иногда руки немеют. Но я думал, это от тренировок. Так в чём же дело?

Лекарь сглотнул.

— Скажите… а ваша головная боль… она отступает, когда вы применяете живицу? Когда вы находитесь в состоянии ярости? Или… в моменты сильного стресса?

Я вспомнил сегодняшний бой. Вспомнил, как боль исчезла, стоило мне выпустить «Огненный шквал». Вспомнил, как она отступила в спальне, когда Ефросинья…

— Да, — кивнул я. — Когда я дерусь на полную катушку, то боль уходит. И ещё… — я замялся, но решил говорить правду. — Ещё она отступала при сильном возбуждении.

Мишка, сидевший рядом, не выдержал и прыснул.

Я показал ему кулак. Мишка тут же подавился смешком и сделал вид, что очень заинтересовался узором на скатерти.

— Тут нет ничего смешного, молодой человек, — ледяным тоном осадил его Василий Пантелеевич.

Он повернулся к моему отцу. Руки старика, держащие пробирку с грязно-зелёной жижей, мелко дрожали.

— Ну что же? — грозно, с нарастающей яростью пророкотал Святослав Васильевич. Аура вокруг него вспыхнула так, что запахло палёным озоном. — Говори, Василий! Что с моим сыном⁈

Лекарь побледнел, но выдержал взгляд главы рода. Он повернулся ко мне, снял очки и протёр глаза дрожащими пальцами.

— У меня тогда для вас крайне неприятные новости, Елисей Святославович, — произнёс он севшим голосом. Он поднял пробирку на уровень глаз. — Ваша кровь реагирует на реагент так, как она должна реагировать только в одном случае. Вы отравлены…

— Что⁈ — рявкнул отец, делая шаг вперёд.

— Редкая отрава, — прошептал лекарь. — Скрытая паразитическая структура Высшего порядка. Эта тварь уже внедрилась в меридианы, Елисей Святославович. Она питается вашей магией. Когда вы не используете живицу, она голодает и начинает жрать вашу нервную систему, отсюда и дикая боль. А когда вы колдуете, злитесь или возбуждаетесь, то идёт выброс энергии, паразит насыщается и затихает.

Ядрёна медь…

Внутри меня всё оборвалось. Гном в голове, казалось, злорадно расхохотался и ударил молотком с такой силой, что я едва не рухнул на колени.

— Паразит? — мой голос прозвучал как чужой. — И во что… во что он должен вырасти?