Слова atención de verdad — «настоящее внимание» — впились в грудь, словно заноза.

Настоящее внимание, в отличие от, скажем, моего волейбольного турнира, который за пять лет собрал пятнадцать тысяч долларов для службы спасения морских животных. В отличие от наблюдений за гнездами, которые я организовывала каждую весну, или реабилитационных бассейнов, на которые мы с Эллиотом собирали средства, или того факта, что наши усилия были упомянуты в бюллетене комиссии штата по охране дикой природы как «образец природоохранной деятельности силами местного сообщества». Это был самый гордый момент моей взрослой жизни. Я вставила вырезку из бюллетеня в рамку и повесила за кассой.

Моя мать ни разу об этом не упомянула.

— Плохие новости? — спросил Эллиот, всё еще делая вид, что читает меню.

— Мама.

— А.

Эллиот встречался с одной из моих кузин, когда только переехал сюда после колледжа, кажется, миллион лет назад. Мы продолжали общаться с ним еще долго после их расставания, а уж если семья Торрес тебя заприметила, спасения не жди. Это я знала слишком хорошо. Впрочем, я не жаловалась на то, что они мягко «принудительно усыновили» Эллиота. Оборотни — морские львы были одними из немногих, кто мог поспевать за тусовочными привычками моей семьи. На вечеринках семьи Торрес выпивка никогда не заканчивалась, танцы продолжались до утра, а моя мать всегда была в центре внимания.

Все в бухте Полумесяц знали Марину Торрес. Все обожали Марину Торрес. Она заставляла волны плясать, вздымая и закручивая их в такие узоры, от которых приезжие ведьмы шторма и моря рыдали от зависти. Марина была жемчужиной города: могущественная, щедрая, сияющая… всеми любимая. Она могла завладеть вниманием всей комнаты на двух языках и заставить тебя почувствовать себя польщенным тем, что она вообще соизволила заметить твое существование.

Да, бухта Полумесяц была домом для множества морских ведьм. Эллиот работал с одной из них по имени Темпест, и я знала как минимум еще двух, пересекаясь с ними на утренних пробежках и соответствующих перерывах на смузи в «Укусе акулы». Но, если бы вы спросили Марину Торрес, этот океан принадлежал ей, и только ей одной.

Я знала это, потому что она всегда вела какую-то одностороннюю игру в «заклятых подруг» с Прескоттами и Беками, другими могущественными семьями водных ведьм в городе. Семьями, которых притянули в бухту Полумесяц те же лей-линии, но моя мать всегда должна была быть в центре внимания и не ладила с теми, кого считала конкурентами. Наверное, поэтому она всегда держала меня при себе.

Возможно, моя абуэла когда-то была такой же. Она была неописуемо могущественной брухой, которая приехала в бухту Полумесяц из Веракруса шестьдесят лет назад, привлеченная лей-линиями, сплетавшимися под побережьем, словно корни, и обосновалась здесь с нашей семьей, чтобы с ними работать. Но та абуэла, которую я знала, была теплой женщиной, чьи огрубевшие руки всегда баюкали очередного маленького кузена или хлопотали на кухне. Такого моя мать не унаследовала.

Но это уже другой разговор. И я к нему возвращаться не собиралась. Особенно — я посмотрела на часы — в 6:53 утра.

— Итак, — сказала я, положив телефон экраном вниз на прилавок. — Ты хотел поговорить о турнире?

— Ага… — протянул он, нервно барабаня пальцами по стойке.

Эллиот построил реабилитационный центр на грантовые деньги и на чистом упрямстве, а волейбольный турнир был их крупнейшим разовым мероприятием по сбору средств. Он ничего не говорил, но я знала, что в этом году он переживает насчет грантов, из-за чего турнир становился еще важнее.

— Переживаешь из-за финансирования?

Он покачал головой.

— Не совсем.

Его взгляд скользнул к моему телефону.

— Что она сказала?

— Что-то про «потрясающую возможность»…

— Это соревнования по серфингу.

Я отставила блендер.

— Что? Откуда ты знаешь?

— Видел на форумах.

Эллиот стиснул челюсти — выражение, которое я редко у него видела. Эллиот был агрессивно расслабленным. Типичный калифорнийский серфер; видеть его напряженным — всё равно что видеть, как рычит золотистый ретривер. Технически, конечно, возможно, но когда это случается, становится жутковато.

— Это «РипТайд».

— Тот самый энергетик «РипТайд»?

— Тот самый энергетик «РипТайд»… и их парень. Весь этот их триумфальный тур или вроде того.

Он произнес слова «триумфальный тур» так, как большинство людей произносят «налоговая проверка».

— Чейз Перес.

Имя мне ни о чем не говорило, что, судя по всему, глубоко оскорбило Эллиота.

— Эль Тибурон? Ты серьезно не… да он уже лет пять из каждого утюга лезет. Серфер на больших волнах. Настоящий позер. Сама знаешь этот тип: подписчиков в Инстаграме больше, чем реального таланта. — Он фыркнул. — Ладно, это несправедливо. Талант у него есть. Ненавижу это признавать, но он у него есть, — проворчал он, качая головой.

— Звучит так, будто ты слегка на нем помешан, — поддразнила я, но он не парировал в ответ, что меня насторожило. — Так в чем проблема?

Эллиот сильнее забарабанил пальцами по прилавку.

— Три года назад у побережья Португалии был сильный шторм. Рекордные волны, ради которых живут такие парни. Но правительство закрыло весь этот участок, потому что условия были реально опасными. Ну, то есть опаснее, чем обычно. Перес решил, что всё равно пойдет серфить. И не просто серфить, а снимать всё это. Это же должно было стать вирусным видео, так? Он со своей командой штурмует закрытый пляж во время шторма, покоряет природу или какая там еще чушь помогает продавать энергетики подросткам. Он уговорил всю команду поехать. В том числе этого парня, Маркуса Уэбба. Своего лучшего друга. Они вместе начинали, вместе соревновались, ну, ты понимаешь.

Я оперлась о стойку. Я не знала, к чему всё это приведет, но слышала напряжение в голосе Эллиота. Он говорил о неуважении к океану, что для парня, посвятившего карьеру ликвидации ущерба, который люди наносят морским обитателям, было равносильно личному оскорблению.

— Кадры там были вроде как просто безумные. Огромные волны, сорокафутовые гребни, такое видео разорвало бы интернет. И оно его разорвало, просто не так, как планировал Перес.

Он провел пятерней по волосам, разбрызгивая мелкие капли воды.

— Маркус неудачно зашел на волну. Его протащило по дну. Раздробил ключицу, проткнул легкое, чуть не утонул, пока его не вытащили. К утру эту спасательную операцию крутили по всем новостным каналам.

— Господи.

— Маркус выжил. Провел три месяца в реанимации. Больше никогда не участвовал в соревнованиях по серфингу.

Голос Эллиота теперь звучал абсолютно безэмоционально. Такое случалось, только когда он был в ярости, а это я видела лишь тогда, когда он вытаскивал морскую птицу из пластиковой упаковки от банок или срезал леску с плавника тюленя. Это была тихая ярость на людей, которые относились к океану так, словно он существует ради их развлечения.

— А Перес? Перес вышел сухим из воды, с мировым рекордом и ни единой царапиной. Потерял парочку спонсоров, залег на дно на какое-то время, провел пресс-тур в стиле «я выучил урок». А теперь он возвращается, с еще большим размахом, да еще и со спонсором, который в восторге от его образа «плохого парня».

Он изобразил в воздухе кавычки на словах «плохой парень» с впечатляющей агрессией.

— Потому что теперь чуть не угробить лучшего друга — это, видимо, просто пиар-ход.

Я помолчала мгновение. Снаружи на мой пляж уже начали подтягиваться люди: слишком много полотенец и слишком мало солнцезащитного крема в руках.

— И именно он сюда и едет, — сказала я.

— Именно его твоя мама сюда и пригласила.

Не думаю, что Эллиот понимал, насколько меня задели эти слова.

— Что меня выбешивает, — продолжил Эллиот уже тише, медленно поворачивая пустой стакан от смузи на прилавке, — так это то, что всё это произошло из-за одного-единственного парня, решившего, что правила на него не распространяются. Что океан — это его личная песочница. Что лайки важнее людей. — Он встретился со мной взглядом. — А теперь он едет сюда со своим корпоративным спонсором, чтобы прибрать к рукам наш пляж. Ради контента.