Он поймал ее низко, почти слишком поздно, и на полсекунды я подумала: Отлично. Так тебе и надо. Падай. Дай мне хоть один повод для радости сегодня. А потом он встал на доску. И то, что я ненавидела в Чейзе Пересе больше всего — больше его ухмылки, татуировок и пресса, — больше всего я ненавидела то, что он был чертовски хорош.

Просто охуенно хорош. Не показушно или кричаще, каким он был в жизни, а хорош потому, что был создан ровно для одной цели, знал это и выполнял ее.

Он читал волну до того, как она заканчивала формироваться. Его вес смещался на долю секунды раньше того места, куда направлялся брейк. Задняя нога корректировала положение, и доска отзывалась так, словно они были единым целым. Он вырезал боттом-терн, используя каждый дюйм склона волны, не переходя за грань, прошел через катбэк, оставив за собой чистую дугу белой пены, и его тело на протяжении всего этого процесса оставалось спокойным.

Никаких лишних движений, никакой показухи, никаких камер.

Только парень и океан, ведущие приватный разговор.

Он улыбался своей настоящей улыбкой.

Так что да, я определенно не наблюдала за ним, мое тело не узнавало эту радость — тот момент, когда спортсмены заставляют невозможное выглядеть легко. Когда-то я жила в таком же теле. Я знала, чего стоит дойти до этого уровня.

Я знала про часы тренировок, про соль и пластырь на пальцах, про утренние подъемы до рассвета, потому что ты не можешь заниматься ничем другим. Я знала, что значит быть настолько хорошей, и знала, что значит от этого отказаться.

И, наблюдая за тем, как он съезжает с гребня волны и легким перекатом плеч выгребает на следующую, я знала, что Чейз Перес никогда в жизни ни от чего, черт возьми, не отказывался. Он был звездой, чемпионом мира, потому что никогда бы не отложил свои мечты ради кого-то другого.

По крайней мере, так я себе говорила, но его грустная улыбка то и дело всплывала в памяти.

Нет, он был талантливым спортсменом, у которого было всё то, что, возможно, было бы и у меня, если бы только мне хватило смелости это взять…

Я заглушила эту мысль, заставив себя вспомнить мотель.

Ему понравилось. Очевидно. Но ему понравилось иметь надо мной власть. Он был мудаком. Талантливым мудаком, который был очень старательным в постели и…

Нет.

Он был спонсируемым мудаком. Точка.

Он зарядил мою магию сильнее, чем когда-либо прежде, и я расходовала ее осторожно. Но после нескольких дней саботажа запасы уже истощились. И теперь, здесь, при свете дня, на глазах у нормиса Грега, я уже чувствовала ноющую пустоту в груди. И чтобы зарядиться…

Нет.

У нас была сделка. И она завершена. Даже если он солгал мне о своих мотивах вчера ночью на пляже, одарив своей фальшивой ухмылкой, от которой заныло сердце… ведь именно для предотвращения этого и была придумана наша договоренность.

Так что нет. Сегодня я работаю одна.

— К какому бы решению ты там ни пришла, — протянула Лупе, — твое лицо выдает мне всю историю целиком.

— Присмотришь за закусочной?

Она салютовала мне со всем возможным сарказмом.

Я взбежала на ближайшую дюну; моя пляжная сумка с логотипом бухты Полумесяц была набита полотенцем, книжкой в мягкой обложке, купленной в «Эбб энд Флоу», которую я даже не открывала, солнцезащитными очками, успевшими сняться в массовке какой-то теленовеллы, и шляпой, достаточно огромной и бесформенной, чтобы служить маскировкой.

В сорока ярдах ниже по склону Грег толкал свою злобную газонокосилку по первой полосе, не сводя глаз с экрана.

Я положила одну ладонь плашмя на песок и принялась за работу.

По чуть-чуть, Торрес. Нам еще весь день работать.

Песок под его конусами сдвинулся, так что его полосы пошли вкривь и вкось, и ему приходилось постоянно переделывать разметку. Участок сухого песка превратился в жижу под его левым колесом, и прибор увяз. Его уродливая неоново-зеленая бутылка «РипТайд», стоявшая на откидном борту пикапа, опрокинулась ровно в тот момент, когда он за ней потянулся, перепачкав его мерзкой липкой жижей.

К одиннадцати часам я отняла у него два часа времени и большую часть хорошего настроения; моя футболка взмокла на спине, а чувство пустоты захватило всю грудь.

К полудню он приспособился, и его оплачиваемые часы взлетели до небес. Он прошел треть северного участка, а у меня закончилась магия.

— Усердно трудимся?

Ну конечно, он пришел посмотреть на меня, когда я вся взмокла и была похожа на черт-те что.

Надо мной стоял Чейз в шортах для серфинга и футболке «РипТайд», потный, словно только что с тренировки, и держал в руках два смузи. Выглядел он загорелым и бесяче привлекательным.

— Ты загораживаешь мне солнце.

— А ты шпионишь за окружным подрядчиком. — Он сел рядом без приглашения — он постоянно так делал — и воткнул оба стакана в песок, словно вкусные оранжевые флажки. — Манго-банан. Лупе подсказала твой заказ.

— Лупе ходит по тонкому льду. Что ты здесь делаешь?

— Пляж — общественное место.

— Чейз.

— Дерек хочет снять с дрона кадры обследования для «ролика о прозрачности процесса». — Он изобразил пальцами кавычки с совершенно невозмутимым лицом. — Я пришел сказать, что сроки сдвинулись. Грег нанят только до трех. Они хотят, чтобы северный участок был закончен сегодня.

Я посмотрела на Грега. Выполнена только треть, серьезная задержка, но в голове уже звенел сигнал пустого бака. Чейз окинул меня взглядом, и я поняла, что он всё знает.

— Ты на нуле.

— Я в порядке.

— Ты бледная как смерть, Торрес. Ты истекала силой всё утро. Я могу… — он в разочаровании махнул рукой на воздух между нами, — я чувствую это, окей? С моей стороны, это тоже та еще проблема. Инструкцию мне никто не выдавал. Я оборотень, а не знахарь. Но я знаю, что тебе нужна подзарядка.

— Я не собираюсь трахаться с тобой на пляже в полдень.

— В сорока футах позади нас есть вышка спасателей.

— Она признана аварийной.

— И что?

— Нет.

Он наклонился слишком близко, между нами проскочила искра статического электричества.

— Потому что нас могут увидеть, или потому что тебе слишком нравится это чувство? Боишься, что подсядешь?

Я оттолкнула его, а он в ответ обхватил мои ноги своими и, перекатившись, оказался сверху. Моя магия вспыхнула, когда он устроился между моими бедрами, и вокруг нас закружился песчаный вихрь.

Грег оторвал взгляд от экрана.

Мы оба замерли, пока он не вернулся к своим полосам, в надежде, что морская трава нас скрыла.

— Я тебе нужен, Торрес. — Его губы уже скользили по моей шее, и каждая клеточка моего тела вспыхнула.

— У нас были правила. Только один раз.

— Нет, ты сказала «пока «РипТайд» не уберется с твоего пляжа». И посмотри, они всё ещё здесь. — Но он отстранился, спрятавшись за своей ухмылкой, и от этой ухмылки стало только хуже, потому что теперь я знала, для чего она нужна. — У тебя нет сил, а Грег вот-вот пройдется по первому гнезду.

Он встал, отряхнул песок и кивнул в сторону пляжа.

— Вышка открыта. Я буду там. Заряжайся или нет, бруха, но если Грег раздавит это гнездо, не говори мне, что всё это ради черепах.

Он ушел по пляжу, прихватив оба смузи, потому что был мелочным ублюдком, а я осталась лежать в своей широкополой шляпе, злясь на него, на Грега, на магию, которая тянулась вслед за ним, как дюнная трава тянется за ветром с берега.

Грег начал новую полосу.

Я посмотрела на вышку, потом на Грега, потом на Эль Сольдадо, который приземлился рядом со мной.

— Ни слова, — предупредила я, и он воркнул.

***

Я толкнула дверь вышки, на которой висела табличка «АВАРИЙНАЯ», что показалось мне слишком уж метким комментарием.

Он сидел на старой скамейке для снаряжения в полосатом свете, пробивавшемся сквозь жалюзи, пил мой смузи и выглядел абсолютно расслабленным в месте, которое могло рухнуть под нами в любую секунду.

— Это мое.