Лера закрыла глаза. Я поправил несуществующий бейджик.

Гущин смотрел на Стаса секунд пять. Взгляд его прошёлся по мажору сверху вниз, как сканер на кассе, и я почти услышал, как в голове майора бипнул код товара.

— Ребят, — сказал он мне и Лере, даже не повернувшись к Стасу. — Повторяю для протокола, потому что вы, похоже, не записали. У вашего друга тормоза вырваны с корнем. Не отключены, не изношены. Вырваны. Я такое видел один раз, у мужика, который к бешеной собаке подошёл за ухом почесать. Мужика похоронили в среду.

— Мы в курсе, — сказала Лера. — Это временно.

— Это временно, потому что он временно живой. — Гущин забрал у Стаса фотографию и сунул обратно в пакет. — Если он до утра на моём участке доживёт, я это в рапорт впишу как аномальное явление. У меня таких за год бывает два-три, и все с собаками.

— Начальник, а на вопрос-то ответите? — не отступал Стас.

— Отвечу. По УДО не скащивают, если работодатель не человек. Пишешь заяву в никуда, тебе оттуда отвечают. Всё, брысь отсюда.

Стас, кажется, принял это за официальную консультацию и удовлетворённо кивнул.

Мы двинулись к двери. Лера снова взяла Стаса за капюшон, Фина подхватила швабру, я уже положил руку на ручку и почти выдохнул.

— Кротов, — донеслось в спину. — Ты Нижний Ящик на ключ закрываешь?

В тесном кабинете эти слова прозвучали так, будто кто-то уронил сейф. Я замер с рукой на ручке.

Медленно повернувшись, я увидел, что Гущин на меня не смотрит. Он выдвинул ящик стола, достал скрепку и начал разгибать её пальцами, методично, виток за витком.

— Остальные в коридор, — сказал он, не поднимая головы. — Кротов, задержись.

Лера посмотрела на меня. Я кивнул. Она вывела Стаса и Фину, и дверь закрылась за ними так тихо, словно доводчик тоже понял, что момент не тот.

— Твой предшественник, Влад, — Гущин разогнул ещё один виток. — Неглупый был парень. Слишком неглупый, я бы сказал. Он понял, как работает Терминал и где у него слепые зоны. Начал проводить спец-товар мимо кассы. Не весь, по чуть-чуть. Сдачу прятал в тайнике, под доской в своей комнате.

— Зачем? — спросил я тише, чем хотел.

— На выходное пособие копил. — Он хмыкнул, но глаза остались неподвижными, как у рыбы на прилавке. — Думал собрать нужную сумму в их валюте и выкупить свой трудовой договор у Системы. Считал, что он самый хитрый логист на районе. Может, и был. Только хитрость тут не то, что оценивают.

Скрепка превратилась в ровный прутик. Он бросил её на стол, где она звякнула о пепельницу.

— И что с ним стало?

— По документам? Написал заявление по собственному, уехал к родственникам в Воронеж. Я лично отказной материал в архив сдал, там всё чисто. — Он снова полез в ящик за следующей скрепкой. — А по факту меня тем утром вызвал Директор. Оформить пропажу материально-ответственного лица. Я пришёл. В подсобке чайник ещё кипел, кружка стояла, пар шёл. Только двери в комнату Влада уже не было. Гладкая стена, штукатурка, ни шва. Лишь полукруг на линолеуме остался, где она раньше открывалась и пол вытерла.

Я сглотнул, и звук вышел громче, чем хотелось.

Гущин наконец поднял голову и посмотрел на меня в упор. Мешки под глазами никуда не делись, щёки висели, китель был расстёгнут. Но за всем этим стоял человек, который видел ту стену раньше меня и с тех пор носит её в себе, как осколок.

— Твой Магазин хорошо оптимизирует издержки. — Он помолчал. — Ты ведь уже трогал стену в тупике за инвентарной? Тёплая, да?

Я молчал. Ответ ему не требовался, он его уже прочитал по моему лицу.

— Я вот тоже потрогал. — Голос у него сел почти до шёпота. — Человеческое тело выделяет тридцать шесть и шесть, студент. Даже если его сжать вместе с мебелью и надеждами до толщины штукатурки. Оно всё равно греет.

Вторая скрепка легла рядом с первой, разогнутая до последнего витка.

— Иди. Занимайся своей Сызранью. И не воруй у кассы. Оно того не стоит, даже если очень хочется в Воронеж.

Я вышел. Дверь бухнула за спиной, доводчик на этот раз не церемонился.

В коридоре Лера стояла у стенда с мошенниками и делала вид, что читает про телефонные звонки от «службы безопасности банка». Стас разглядывал банку с кофе, явно прикидывая, можно ли из неё отпить. Фина держала швабру у плеча и смотрела на единственную чистую дорожку посреди грязного линолеума, будто прикидывала, сколько восьмёрок нужно, чтобы довести дело до конца.

— Ну? — спросила Лера, не поворачиваясь.

— Про Сызрань уточнял, — сказал я. — Хороший город. Все едут, никто не возвращается.

Она посмотрела на меня внимательно и ничего не сказала, только крутнула кольцо на большом пальце. Мы двинулись к выходу.

Я всю дорогу до тугой железной двери думал не о Болте и не о Шмыге, а о том, что у нас в Магазе тоже стоит чайник. Интересно, кипит ли он в тот момент, когда меняется расположение стен?

Тугая дверь была уже в трёх шагах, когда я понял, что не иду, а стою.

Мысль догнала меня в коридоре и села на плечи, тяжёлая, как мешок сахара. Гущин не про воровство говорил. Точнее, не только про него.

Влад дорос. Апнул по незнанию второй уровень, и Магазин пустил в него корни, как хочет пустить в меня сейчас.

А потом Влад захотел эти корни выдернуть. Копил валюту Изнанки под доской, хотел выкупить собственный договор, стать свободным логистом на вольных хлебах. И Магазин посчитал его издержками.

Директор же говорил мне, что Влад «уволился и ушёл, не сработались, даже деньги не забрал».

Ушёл он, как же. Директор сам вызывал участкового оформлять пропажу материально-ответственного лица. Знал, что стены двигаются, знал, куда делся человек, и ещё имел наглость штрафовать меня за стеллажи, сломанные крабом.

Скотина. Причём скотина с юридическим образованием, что хуже.

И самое неприятное я оставил на десерт. Гущин сказал: комната Влада. Комната, которую замуровали. Но я живу в Подсобке номер один, на раскладушке, с чайником и обогревателем-козлом, и это единственное жилое помещение, которое я знаю. Выходит, в Магазине было две обустроенные комнаты. Влад жил в той, которая сейчас замурована. А кто тогда жил в моей?

— Денис.

Лера стояла рядом и смотрела на меня так, как смотрят на человека, который забыл, что у него в руках кипяток.

— Ты сейчас думаешь вслух лицом. У тебя брови как будто обсчитывают что-то.

— Они всегда обсчитывают.

— Сейчас они обсчитывают что-то плохое.

— Потом расскажу, — сказал я. — Дома. При закрытой рольставне.

Она кивнула и не стала давить, за это я и начал её ценить где-то между метро и клубом. Стас в это время у форточки уже занёс руку над банкой с кофе.

— Не трогай.

— Да я только понюхать.

— Оно тебя понюхает в ответ.

Он с сожалением убрал руку. Фина стояла возле стенда с мошенниками, переступала с ноги на ногу и явно решала внутреннюю задачу, мыть или не мыть? Судя по тому, как она сжимала черенок, ответ ей не нравился.

И тут тугая дверь бухнула сама. С улицы, вместо нас.

В коридор вошла бабка в вязаном берете цвета варёной свёклы. Клюка в одной руке, папка в другой, очки на носу и лицо, на котором уже было написано заявление в трёх экземплярах. Она прошла мимо нас так, будто мы были частью стенда, и свернула прямо в открытый кабинет к трём столам ДСП.

Раздался стук. Не по столу, а по его ножке. Клюка ударила три раза, с оттяжкой.

— Я вам русским языком говорю, Михалыч!

Мы все, не сговариваясь, сдвинулись на шаг и заглянули в дверь. Даже Фина.

Бабка стояла над столом с заявлениями и колотила клюкой по ножке так, что кружка с высохшим кофе на соседней папочной башне звенела в такт. За столом сидел тот самый сотрудник. Гладкая, как пергамент, кожа, ровный воротник, галочка, влево, следующий лист. На стук он не отреагировал, только на секунду задержал ручку.

— У меня соседи сверху опять по ночам мебель двигают! — Бабка ткнула клюкой в потолок, будто соседи жили прямо над участком. — И ладно бы просто двигали! Так мебель у них визжит, Михалыч! Как недорезанная! Как её режут по живому, а она орёт! А потом по стояку слизь чёрная течёт, я утром герань на подоконнике смотрю, а она вся пожжённая, листья скрутило! Штраф им выписывай, иродам, а не сиди тут!