— Всё.

Он положил степлер, откинулся на спинку стула, и стул хрустнул так, будто подписывал акт о своём списании. Майор потёр переносицу двумя пальцами, долго, с чувством.

— Кротов. Ты мне кого привёл?

— Девушку.

— Ты мне привёл неизвестную гражданку. Паспорта нет, речи нет, фамилии нет. Ты думаешь, я сейчас в компьютере кнопочку нажму, и он мне выдаст её страницу «ВКонтакте» с адресом мамы?

— Ну, я надеялся на что-то вроде того.

— Нет, студент. — Он вздохнул так, что обогреватель на секунду затих из уважения. — По инструкции я сейчас беру телефон и вызываю спецбригаду. Санитары пакуют её и везут в дурдом. Там ей сразу колют успокоительное, потому что немая девка с чужой шваброй у них по регламенту считается буйной. Потом к ней приходим мы, катаем пальчики. Если пальчиков в базе нет — а их там не будет, ставлю зарплату — она зависает в закрытом отделении. Знаешь, кто там лежит?

— Один дед, который уверен, что он Гагарин?

— Это если повезет, Кротов. Это если сильно повезет. И вот сидит она там месяц, два, полгода, пока мы шлём бумажки по всей стране. А когда станет ясно, что она глухарь, соцзащита признает её овощем, оформит инвалидность и сплавит в ПНИ — психоневрологический интернат. Знаешь, что такое ПНИ? Это билет в один конец до самой крышки гроба. Ты этого хочешь для девочки?

Он говорил ровно, без нажима, как читают правила техники безопасности перед сменой. И от этого становилось хуже, потому что каждое слово было правдой, а правда в его исполнении звучала как прогноз погоды на неделю: без вариантов.

Я представил Фину в стационаре. Представил, как ей делают укол, а она смотрит на санитара своими чистыми глазами, потом смотрит на решётку, потом решает, что решётка мешает Денису, и разгибает её как проволоку. Дальше картинка тонула в бумажной волоките, которой Гущин боялся больше любых монстров, и, честно говоря, я начинал его понимать.

— Не хочу, — сказал я.

Он кивнул с удовлетворением фокусника, у которого карта пришла в нужный карман.

— Вот и я думаю, не хочу. Давайте так. — Он взял чистый лист, посмотрел на него и убрал обратно, будто даже мысль о протоколе была ему противна. — Предположим, это твоя троюродная сестра. Из Сызрани.

— Почему из Сызрани?

— Потому что я там ни разу не был и не собираюсь. Приехала в гости, на вокзале у неё украли сумку с документами, она на нервной почве онемела. Бывает. У меня в практике мужик от кражи велосипеда заикаться начал, а тут целая сумка. Заявление о краже я у тебя принимать не буду, потому что висяк по вокзалу мне статистику портит, а вокзал вообще не мой участок. Идите домой, отпаивайте сестру чаем с малиной. Авось вспомнит. Не вспомнит, тогда через месяц зайдёшь, тогда и подумаем.

Он снова взял степлер и прошил ещё две бумажки, ставя точку в разговоре.

— Всё. Дверь закройте с той стороны, у меня сквозняк.

Сквозняка в кабинете не было. Тут воздух не двигался минимум с девяносто восьмого года. Но я понял, что он имел в виду.

И вот в эту секунду, когда я уже подбирал слова для следующего захода, за моей спиной раздался радостный голос Стаса:

— О, прикольный сувенир!

Я обернулся. Стас стоял у сейфа и держал в руках прозрачный зип-пакет с бумажной биркой. Внутри лежал кусок металла, ржавый, размером с ладонь, похожий на обломок уголка от гаражных ворот. Край его был не сломан, а выкушен. Полукруглая выемка, а по ней ровные, глубокие следы зубов, и каждый зуб размером с мою фалангу.

— Собачка крупная была, — уважительно сказал Стас, поворачивая пакет к свету решётки. — Это на Алике брали или хендмейд? Можно сфоткать? Артуру для контента зайдёт.

В кабинете стало тихо. Даже обогреватель опять притих.

Гущин медленно встал. Не резко, а именно медленно, как поднимается человек, у которого болят колени и заканчивается терпение. Подошёл к Стасу, взял у него пакет двумя пальцами, будто снимал с ребёнка чужой пистолет, и посмотрел ему прямо в глаза.

Глаза у Стаса были расслабленные и совершенно пустые, как у кота под валерьянкой, который смотрит на пылесос и не понимает, почему другие кошки бегут.

Майор смотрел долго. Потом положил пакет на сейф, повернулся ко мне и спросил тоном терапевта, читающего анализ крови:

— Кротов. А ты где этого блаженного подобрал?

— Одногруппник.

— Одногруппник. — Он перевёл взгляд на Леру. — Девочка. Держите своего друга за капюшон. У него инстинкт самосохранения хирургическим путём удалили, я такое сразу вижу, у меня глаз пристрелянный. С таким диагнозом на моём участке до утреннего трамвая не доживают. И к открытым люкам его не подпускайте, у нас их тут семь штук, я лично считал.

У меня чуть челюсть не отвисла. Фига он дает. Прочитал Стаса от и до, чисто по взгляду. Настоящий мент.

— Уже держим, — ровно ответила Лера. — Он у нас в аренде.

— Аренда это хорошо. Аренду можно вернуть.

Стас улыбнулся во все виниры.

— Начальник, а трамвай тут во сколько первый?

Гущин не ответил. Он сел обратно, и стул снова хрустнул, и в этом хрусте мне послышалось «пожалуйста, уйдите».

Но уйти я не мог. Лера была права ещё в такси: мне нужны были ответы, а не сказка про Сызрань. И ещё нужнее было, чтобы лицо Фины не попало ни в одну цифровую базу, потому что если её кто-то ищет, то этот кто-то наверняка умеет читать базы лучше любого участкового.

Значит, бумажный архив. Пыльные папки, старые фото пропавших, знакомые оперы, которые не задают вопросов. Значит, майору нужно оторвать зад от стула, а зад у майора был тяжёлый и приросший.

Я подошёл к столу и облокотился на него. Не нагло, а по-деловому, как облокачиваются на прилавок, когда хотят обсудить цену.

— Пётр Ильич. У вас на прошлой неделе у гаражей двое пропали. Смирнов и Гусев. Болт и Шмыга, если по-местному.

Степлер в руке Гущина остановился на полпути.

— Пропали, — согласился он, не поднимая глаз. — Собаки. У нас в районе очень умные собаки.

— Куртку нашли, цепь нашли, кровь нашли. Тел нет. Дело висит, а родня Смирнова, насколько я знаю, ходит сюда каждый вторник и пишет.

Теперь он поднял глаза, и взгляд был уже другой, тяжёлый, как мокрый драп его куртки.

— Откуда ты знаешь, кто ко мне ходит по вторникам?

— Мать Смирнова покупает у меня «Яву» и валерьянку. Каждый вторник. Она разговорчивая.

Он молчал. Я продолжил, потому что в переговорах пауза принадлежит тому, кто её не боится.

— Я, возможно, знаю, куда они делись. Не про собак, а по-настоящему. И я могу достать вам то, что закроет дело чисто. Телефон, паспорт, что-то материальное. «Уехали на заработки в Норильск, связь потеряна». Красивый отчёт. Никаких собак, никаких вопросов, никаких… — я на секунду задумался, какое слово здесь допустимо, — никаких людей из других отделов, которым нужны три экземпляра каждого бланка.

Челюсть у Гущина дёрнулась. Я попал куда целился.

— А взамен? — сипло спросил он.

— Взамен вы ищете лицо моей сестры из Сызрани в своих папках. Бумажных. Старых. Без компьютера и без запросов через систему. У вас же наверняка есть знакомые, которые тридцать лет в розыске сидят и помнят лица лучше любой базы. Тихо, без протокола, по-соседски.

Лера за моей спиной молчала, но я чувствовал её взгляд затылком. Стас рассматривал решётку на окне и, судя по всему, прикидывал, пролезет ли в неё голова. Фина стояла со шваброй у плеча и смотрела на Гущина без всякого выражения, как смотрит холодильник на человека, который решает, что из него взять.

Майор откинулся на стуле, и в этот раз стул не хрустнул. Видимо, тоже слушал.

— Ты понимаешь, студент, что предлагаешь участковому сделку?

— Я предлагаю участковому уменьшить количество бумаг. По-моему, это благородно.

Он долго смотрел на меня. Потом полез в карман кителя, и рука там на секунду задержалась, будто перебирала что-то мелкое. Я вспомнил про жёлтые леденцы и почувствовал, как поясница снова напоминает о себе. Взгляд Гущина при этом ушёл в сторону Фины и остановился на кепке. На том самом месте, где под козырьком и волосами сидели две ровные чёрные шишки.