Рука вышла из кармана пустой. Он положил её на стол, ладонью вниз, и медленно постучал пальцами по рапортам.

— Знаешь, Кротов, — сказал он наконец. — У меня в этом кабинете правило. Я не спрашиваю, чего не хочу знать. Мне так проще жить, а начальству проще меня читать.

— Хорошее правило.

— Поэтому я не спрошу, откуда у твоей сестры из Сызрани такая любовь к чужим полам. И не спрошу, почему ты в собственном магазине запираешься, а утром у тебя стеллажи разбитые, а ты живой. И не спрошу, почему твой блаженный друг куском гаражных ворот со следами зубов любуется как открыткой с моря.

Он взял со стола пачку сигарет, посмотрел на неё и положил обратно.

— Я спрошу другое. Ты точно уверен, что-то, что ты мне принесёшь по Смирнову и Гусеву, можно будет подшить в папку? Не положить в холодильник, не сжечь, не заспиртовать. Подшить. Понимаешь разницу?

— Понимаю.

— Вот и славно. — Он снова взял степлер и прошил бумажки, на этот раз глядя мне в глаза. — Тогда зайди в среду. Один. Без делегации. Я посмотрю, кто из старичков ещё не спился и ещё помнит лица.

— Спасибо, Пётр Ильич.

— Не благодари. Я ничего не обещал, я подумаю. И Кротов.

— Да?

Он кивнул на Фину, не глядя на неё.

— Сестру свою корми получше. Худая. И скажи ей, чтоб на моём участке кепку не снимала. У нас тут ветер. Головы простужает.

Стас открыл рот, чтобы что-то добавить про ветер, но Лера взяла его за капюшон и потянула к двери. Стас сопротивлялся.

Фина ещё раз посмотрела на единственную чистую дорожку посреди грязного пола, потом на майора, и коротко кивнула ему. Гущин кивнул в ответ. Точно так же, как я киваю Толику в банке, когда мы оба делаем вид, что всё нормально.

— Дверь, — напомнил он. — Давайте, давайте, в темпе вальса.

Стас стоял ближе всех к Фине и, пока Лера тянула его капюшон, решил, что пауза в жизни требует заполнения.

— Слушай, а дай кепку примерить, — сказал он и рывком снял её с Фины, как снимают крышку с кастрюли.

Всё случилось очень быстро и одновременно очень медленно, как обычно бывает с падающими бутылками.

Фина, оставшись без кепки, наклонила голову, чтобы посмотреть, куда она делась. Волосы разошлись надвое, светло-русые, чуть влажные после уборки, и открыли лоб. Две шишки сидели над линией роста волос ровно, как две пуговицы на кителе. Чёрные, гладкие, идеально круглые, они в тусклом свете коридора не блестели, а поглощали свет, будто дырки в чём-то ещё более тёмном.

Зажигалка в кулаке Гущина щёлкнула и погасла, не донеся огонь до сигареты.

Он не отпрыгнул и не заорал. Вместо этого лицо у него поменялось за одну секунду, как меняется витрина, когда щёлкают рубильником: обвисшие щёки подобрались, глаза сузились, спина выпрямилась, и передо мной стоял уже не ленивый мент с мешками под глазами, а старый охотник, увидевший след, который узнал.

Правая рука сама упала на кобуру. Клапан щёлкнул негромко, по-хозяйски, как замок на холодильнике.

Я шагнул вперёд и загородил Фину плечом. Тем самым плечом, которым ловил холодильник два часа назад, и оно немедленно об этом напомнило.

— Импланты, Пётр Ильич!

Он не ответил, рука с кобуры не ушла.

— Мода такая у молодёжи. Биохакинг, субкультура. Под кожу вставляют, рожки, шарики, звёздочки всякие. Я сам не понимаю, но она мухи не обидит. Полы моет, кота чешет. Вы её видели, она вон ваш линолеум за две восьмёрки вычистила лучше, чем ваш стажёр за год.

За спиной у меня Фина стояла тихо, я слышал, как она дышит. Ровно, без страха. Лера рядом молча положила руку на кулон. Стас держал кепку и с интересом наблюдал за всеми, как за сериалом с хорошим сезоном.

Гущин тяжело дышал. Носом, коротко, как человек, который поднялся на пятый этаж без лифта. Он не сводил глаз с того места за моим плечом, где были шишки, и я вдруг понял, что смотрит он не на них. Он смотрел куда-то дальше, на то, чем они могли стать.

Левая рука его пошла в карман кителя. Медленно, будто там лежало что-то тяжёлое, а вынула она всего лишь леденец. Маленький, жёлтый, в мутной обёртке, похожий на те, что продают на кассах в коробках по рублю за штуку. Только в моём ларьке таких не было, и я не удивился бы, узнав, что их не бывает ни в одном ларьке на свете.

— Биохакинг, говоришь, — сказал он хрипло. — Ну угости сестру. От стресса.

Он протянул леденец мимо моего плеча.

Я не шевельнулся. Сработали одновременно и здравый смысл, и поясница, которая заныла так, будто я поднял не холодильник, а весь магазин.

Этот леденец — проверка на Изнанку. По идее, всё окей, ведь Лера уже проверяла Фину амулетом. Но внутри всё равно ворочался червячок сомнения.

Оставалось только дышать и надеяться, что Фина мыла полы достаточно хорошо, чтобы остаться человеком.

Она выглянула из-за моего плеча. Глаза чистые, голубые, детские до неприличия. Посмотрела на леденец, потом на Гущина, потом снова на леденец. Никакой ловушки она в нём не увидела, это было ясно. Для неё это была просто жёлтая штука в руке дяди в форме.

Секунду Фина изучала конфету, наклонив голову на свой любимый угол зависшего компьютера. Потом мотнула головой, коротко и без сомнений, как отказываются от лишнего пакета, и спряталась обратно за моё плечо. Даже глубже, чем раньше. Я почувствовал, как ледяные пальцы взялись за ткань моей куртки.

Гущин выдохнул. Шумно, длинно, с хрипом, будто из него выпустили воздух через прокол. Рука ушла с кобуры, клапан щёлкнул обратно. Он посмотрел на леденец в собственной ладони, развернул обёртку и кинул конфету в рот. Раскусил с таким хрустом, что у меня в зубах отдалось.

— Биохакеры хреновы, — пробормотал он с набитым ртом. — Шарики себе вставляют, рожки, звёздочки. А потом плачут и из окон выходят, а я потом их с асфальта… эх.

Он махнул рукой. Жест был короткий и полный такой усталости, что в нём поместилась бы вся его пенсия.

Лера отвесила Стасу подзатыльник и зашипела на него по-Леровски. Стас что-то пробухтел в ответ, и надел кепку обратно на Фину, аккуратно, козырьком вперёд. И даже поправил ей волосы, как маленькой. Она позволила.

В кабинете Гущин сел на свой стул, и стул промолчал. Видимо, понял, что момент не тот.

— Значит, так, — сказал майор, разглядывая стол, а не нас. — Условия те же, но с уточнением. Ты приносишь мне паспорта Смирнова и Гусева и устанавливаешь с ними контакт. А лучше сами Смирнов и Гусев приходят ко мне лично, живые, с ногами, и я им пожимаю руки и подписываю отказной. Второй вариант намного лучше, но я не жадный, обойдусь и первым.

— Понял.

— Я поднимаю архив, потихоньку, без системы. Никаких запросов, никаких фотографий в базе. Только бумага и люди, которые умеют молчать, потому что им за это не платят. Через неделю зайдёшь.

— Спасибо.

— Не спеши благодарить. — Он поднял на меня глаза, и в них ещё стоял тот охотник, не до конца отступивший в свои мешки. — Если твоя биохакерша на моей земле кого-нибудь сожрёт, я тебя достану из-под земли. Даже если ты будешь под ней в трёх экземплярах.

— Она не ест людей.

— Все так говорят. Потом оказывается, только по праздникам.

Мы ударили по рукам. Ладонь у него была сухая и широкая, рукопожатие короткое, как подпись.

И всё бы ничего, но меня не отпускало его лицо. Участковые не хватаются за ствол из-за пирсинга и подкожных шариков. Гущин посмотрел на эти шишки так, будто уже видел, во что они вырастают, если дать им время. И то время, которое стояло у него в глазах, мне совсем не нравилось.

В Магазине была похожая сценка, когда Гущин увидел отпечаток формулы у меня на щеке.

Пока я думал об этом, Стас опять успел заскучать. У него это происходило быстро, как загрузка страницы. Он снова оказался у сейфа, где рядом с ржавым куском ворот лежал ещё один пакет, и достал оттуда фотографию. Глянцевую, с места происшествия, с чем-то бурым на асфальте и обрывком куртки, до неприличия похожей на куртку Шмыги.

— О, а это чё, реальная кровь? — он повернул фото к свету. — Прикольно. Слушайте, товарищ майор, а вот у меня вопрос по вашей части. Если человека продали в рабство на четыреста двенадцать лет, ему можно по УДО скостить? Или сначала заяву писать? И на кого писать, если работодатель как бы не человек?