Я молча смотрел на Девочку. Острые зубы, как у пираньи… пуговицы вместо глаз… какой-то новый тренд пришёл на смену квадроберам?

Я ждал, что у меня внутри что-нибудь дёрнется, но внутренний сотрудник уже снял трубку.

— Здравствуйте. Слушаю вас, — сказал я любезно.

— Здрасьте, дядя кассир, — сказала девочка вежливо, слегка прищелкнув зубами. Звук вышел даже отчасти мелодичным. — Мне гематоген, пожалуйста. Один. Если есть с орешками, то с орешками, а если нет, то и так хорошо.

С орешками в Нижнем Ящике был один. Я положил его в лоток и выдвинул.

Она достала из кармашка платья монетки и положила в лоток аккуратно, столбиком. Советские копейки. Когда лоток вернулся ко мне, я взял их и чуть не отдёрнул руку: монеты были тёплые. Не тёплые от кармана, а горячие, как будто их вынули из-под утюга.

Терминал проглотил их с таким урчанием, что у меня под ногами дрогнул пол.

— Спасибо, дядя, — сказала девочка и сунула гематоген мишке под лапу, будто он тоже собирался есть.

Мишка дышал.

Я понял это не сразу, потому что дышал он очень медленно и глубоко, а понял по стеклу. На бронестекле напротив плюшевой морды расплывалось пятно пара. Оно росло, сжималось и снова росло, и в такт ему по решётке шла мелкая дрожь.

Плюшевая игрушка размером с подушку дышала так, что потело стекло толщиной в два пальца.

— Вы светлый, — сказала девочка, разглядывая меня пуговицами. — Давно таких не видела. Это хорошо, дядя. Вы не бука.

— Стараюсь, — сказал я.

Она собралась уходить, потом остановилась и обернулась.

— Дядя кассир. Вы там аккуратнее сегодня. В тумане кто-то гуляет. Очень злой. — Она прижала мишку к себе, и он выдохнул на стекло ещё одно пятно, больше прежнего. — Мишка его боится.

Она сказала это тем же тоном, каким дети сообщают, что во дворе выключили фонарь. Просто чтобы взрослый знал.

И пошла в туман.

Очередь за её спиной начала медленно смыкаться. Кто-то из дождевиков выглянул из-за гаража, убедился, что она ушла, и снова встал на своё место, как ни в чём не бывало.

Я стоял и смотрел на пятно пара, которое таяло на стекле. В голове у меня очень чётко, как строка на терминале, сложилась мысль: если существо, из-за которого потусторонняя очередь прячется за гаражи, само боится того, кто гуляет в тумане… то мне нужно завещание.

Хотя завещать мне нечего, кроме кота. И даже кот в этом плане уже трудоустроен.

Я посмотрел на дедовские часы. Без десяти три. Стрелки шли ровно, как будто ничего не происходило.

Экран за спиной мигнул зелёным.

[БАЛАНС ОБНОВЛЁН. ГОСТЕЙ В ЗАЛЕ: 5(?идет перерасчет?). ГОСТЕЙ В ОЧЕРЕДИ: ПОДСЧЁТ НЕВОЗМОЖЕН.]

— В смысле невозможен? — спросил я. — Ты же машина.

Синева за стеклом сгустилась ещё на тон. Из тумана к козырьку шагнул кто-то новый, и я не сразу разглядел, что у него на голове.

Птичье гнездо. У мужика было птичье гнездо на голове вместо шляпы. Из веток и травы, и в нём возилось что-то чёрное и блестящее… я не стал вглядываться.

Он купил две пачки «Явы», расплатился нормальными деньгами и ушёл.

Я вернулся к прилавку и обнаружил, что за моей спиной завязался светский разговор.

— Мадам, — булькнуло из банки. — А вашей маме зять без прописки и туловища не нужен? Зато жилплощадь своя, стеклотара, три литра. Вид на укроп.

Шамхат сидела на ящиках, перекинув ногу на ногу, и смотрела на Толика так, как смотрят на собачку, которая вдруг научилась говорить «мама».

— Ты очень настойчивый юноша, — сказала она.

— Я целеустремлённый. Это разное. Спросите у Денчика, он меня два раза в унитаз обещал спустить, а я до сих пор на полке.

Я вздохнул. Ни разу я Толяну не грозил унитазом. Толян, Толян…

— В моём родном городе, — Шамхат чуть повернула стаканчик, и золото поймало свет лампы, — таких разговорчивых юношей подавали на серебряных блюдах. Целиком. Фаршированных инжиром.

Толик замолчал.

— Но твой маринад, — добавила она задумчиво, — тоже интригует.

В банке что-то булькнуло, потом ещё раз, потом наступила тишина, которая у Толика бывает только в двух случаях: когда он спит или когда его мозг перегружен и перезагружается.

— Денчик, — сказал он наконец, шёпотом, который слышно на улице. — Это она мне щас чё сказала?

— Что ты закуска.

— Так это ж комплимент!

— Смотря с какой стороны стола сидеть.

Шамхат рассмеялась под платком, и я снова на секунду забыл, сколько у меня в кассе.

Смех внезапно оборвался.

Она смотрела в окно. Не в дверь, а в узкую щель рольставни, через которую было видно кусок улицы. Синева за дырками густела на глазах, и в ней уже было не различить ни гаражей, ни рельсов.

— Синий туман, — сказала Шамхат, и голос у неё стал другим. Без томности. — Надо же.

— А что с ним не так? — спросил я. — Кроме того, что он синий.

— Я не видела его с падения Ниневии.

— Это когда?

— Когда твоим домом было Небытие, котёнок. — Она поставила стаканчик на ящик, очень ровно, и я вдруг понял, что она никогда раньше не выпускала его из руки. — Неужели Пастух опять…

Фразу она не закончила. Просто сидела и смотрела в дырки.

— Какой Пастух?

Она махнула перчаткой, будто отгоняя муху, и я понял, что объяснений не будет. Стеклянная женщина у стеллажа с чипсами перестала звенеть. Водолаз в углу перестал капать.

В магазине стало тихо так, как бывает в поезде за секунду до того, как он въезжает в тоннель.

Я вздрогнул, когда в дверь ударили.

Не постучали. Ударили ладонью, плашмя, несколько раз подряд, с отчаянием, с каким колотят в дверь соседа, когда у тебя за спиной горит квартира.

Я подошёл к окошку.

За решёткой стояла девушка.

Обычная. Вот это было самое дикое. За всю смену через это стекло на меня смотрели шлемы, клетки, пуговицы и туман вместо лица. А тут стояла девчонка лет двадцати в джинсах и растянутом кардигане, насквозь мокрая, со светло-русыми волосами, прилипшими к щекам. Глаза голубые, обычные. Кроссовки в красной воде до шнурков.

Она открывала рот, переводя дыхание, и ничего не говорила. Совсем ничего. Лишь широко распахнутые глаза смотрели на меня испуганно.

Очередь замолчала. Все они разом. Шорохи, звяканья, бульканье, всё пропало, и остался только шёпот красного дождя по козырьку.

А потом они начали двигаться. Медленно, по шагу, смыкаясь вокруг девушки полукругом. Дождевики. Человек в пальто с лицом, размытым, как плохая фотография. Тот, у кого из рукавов торчали ветки. Ещё кто-то, кого я не успел разглядеть.

Они дышали. Тяжело, с присвистом, слюняво. У одного из-под капюшона тянулась ниточка слюны, и там, где она падала на асфальт, асфальт шипел и проседал, как сахар в кипятке.

На покупателей они больше не походили. Скорее на собак у мясного прилавка.

Через щели в двери в магазин просочился запах. Я ждал гнили, тины, палёной шерсти, всего того, чем пахнет Изнанка, когда подходит близко.

Пахло дождём. Обычным, летним, хотя за окном декабрь. Дешёвым шампунем, кажется «Шаума», зелёный такой флакон. И свежим хлебом, будто она только что вышла из булочной.

Меня этот запах ударил сильнее, чем любая вонь. Нормальность в этом месте бьёт под дых.

Она снова заколотила в дверь. Губы у неё были разбиты, в уголке рта запеклась тёмная корка.

Я потянулся к засову… И увидел.

Над её лбом, там, где волосы расходились на пробор, сидели два нароста. Чёрные, гладкие, идеально круглые, размером с крупную вишню, расположенные ровно, будто их ставили по линейке. Мокрые волосы облепили их, и от этого они блестели, как две отполированные бусины.

Две чёрные шишки над лбом.

Правило три. Я помнил его наизусть, потому что оно было единственным, где вместо суммы штрафа стояло одно слово, крупными буквами.