А вот разжать клешню, когда краб ее сжимает, уже другое. Это как пытаться раздвинуть тиски, которые кто-то закручивает с другой стороны.

Швабра открывала. Спокойно, бесстрастно, без единого звука, и хитин на суставе стал белеть, как палец, когда сгибаешь его не туда…

Треск разошелся по складу, сухой и громкий, как выстрел из пневматики. Клешню краба у основания «кусачек» пронзила глубокая трещина.

Краб рванулся назад. Вырвал искалеченную клешню из ее ладоней, отпрыгнул, шипя, из-под панциря пошла пена. Стебельки глаз вертелись, как антенны в бурю.

Швабра вытерла ладони о жилетку.

Он атаковал снова, но уже не в горло. Клешня ушла вниз и обхватила ее за талию. Сомкнулась. Та самая клешня, которая только что резала стальные стойки, как стебли сельдерея. Обхватила и сжала.

Я заорал. Не помню что. Помню, что схватил обломок черенка и побежал, и лупил его по панцирю, по ценникам девяносто восьмого года, по этому лоскуту жилетки, и черенок треснул в руках, а я все лупил и орал что-то про акты списания.

А потом я осознал, что клешня не двигалась. Она сжималась вокруг Швабры, скрипела, хитин ходил ходуном, но толстовка даже не порвалась. Краб надавил снова. Пена полезла из-под панциря сплошным потоком. Он надавил в третий раз, всем телом, ноги упёрлись в бетон… но с тем же результатом, с каким я мог бы попытаться перекусить рельсу.

Швабра молча смотрела на клешню у своей талии, наклонив голову набок.

Затем взяла ее. Двумя руками, маленькими, с бледной кожей. Задумалась на секунду. И с сухим хрустом резко развела половинки в противоположную сторону, сложив сустав внутрь, куда он не сгибался с момента сотворения крабов. Потом отодвинула от себя, как отодвигают чужую руку, которая мешает пройти.

Я застыл. Обломок черенка выпал из пальцев.

Краб заревел. Не уверен, что обычные крабы умеют, но этот умел. Низко, влажно, с пузырями, ноги молотили по бетону, как двадцать барабанщиков, панцирь дергался из стороны в сторону.

Швабра перехватила клешню поближе к основанию, у панциря, и потянула.

Просто потянула, без рывка. Плечи чуть назад, локти вниз, будто вытаскивает застрявшую полку из шкафа.

Хитин крякнул, треснул, разошелся, и клешня отделилась от тела с тем звуком, с которым отрывают ножку у жареной курицы. Из раны хлынуло синее. Светящееся, как жидкость из сломанной глоу-палочки.

Клешню Швабра положила на пол. Аккуратно, чуть в сторонку, чтоб не мешалась.

Краб попытался уйти. Развернулся к шахте, к платформе, к своей темноте, ноги поскользнулись в синей жиже и коле.

Швабра догнала его в два шага. Наклонилась, подхватила снизу, под края панциря, у самых ног, и подняла.

Триста килограмм. Я знаю, каково оно по ощущениям, я эти триста килограмм только что ронял на него стеллажом. Подозреваю, что у меня из позвоночника выпала лишняя деталь.

Швабра подняла триста кило на уровень груди, потом выше, на вытянутые руки, плавно, без вздутых жил на шее. Даже орать не стала. Чисто, как погрузчик поднимает поддон: ровно, скучно, механически.

Только кроссовки жалобно скрипнули. Это был единственный звук, который вообще выдал, что над головой у нее что-то тяжелее пустой коробки.

Ноги краба болтались в воздухе, скребли ее по рукавам, по толстовке. Он ревел и пускал пену, и ценники с панциря сыпались ей на волосы.

Она шагнула к стене и от души впечатала его в бетон.

Хрустнуло так, будто под нами раскололась тектоническая плита. Панцирь лопнул по шву, разошелся, как рухнувший арбуз с высоты. На стену, на пол, на потолок, на меня хлынуло синее и теплое. А еще оно слегка светилось, но да похрен.

Ноги краба дернулись раз, другой. И замерли.

Жесткое избиение краба.

А может быть Денис просто полирует ему спину. А напарница держит, чтобы не убежал

Гидролокатор в шахте пискнул еще раз, тише, будто извиняясь, и умолк. Уши отпустило разом, с хлопком. Лампы над головой моргнули, померкли, и зажглись обычным белым. Вернулся тот самый гул, который я слышу каждую ночь.

На искореженной двери, лежавшей полу, ракушки посерели, ссохлись и начали отваливаться сами, как струпья.

Швабра отряхнула руки. Ладонь о ладонь, стряхивая с пальцев синие капли. Переступила с ноги на ногу.

Она посмотрела на меня своими огромными голубыми глазами. Голова чуть наклонилась, плечи поднялись к ушам. Виноватый взгляд стажера, который уронил поднос с пивом на глазах у администратора.

«Я ничего не нарушила? Из зарплаты не вычтут?» — так это я расшифровал.

Я сидел на полу в луже колы и светящейся крабовой крови, с бейджиком «Денис. Стажер». В руках я держал треснувший черенок от швабры.

И, честно говоря, не знал, что ей ответить.

— Нет, — сказал я. — Не вычтут.

Она выдохнула. Плечи опустились.

— Наоборот, — продолжил я, и речь моя начала привычно разгоняться. — Я думаю, тут надбавка за вредность. За тяжелые условия плюс за переработку, потому что смена уже закончилась, а ты работаешь. Ты вообще в курсе, что ты только что отменила мне форму Н-1? Это акт о несчастном случае, если что, там в графу «причина смерти» пошло бы «Убит ожившими морепродуктами», и оно бы там очень глупо смотрелось.

Кивок. Судя по растерянному взгляду, она ничего не поняла, что там за форма Н-1, но кивала на всякий случай. Как я кивал на лекциях по дифурам.

— Слушай, — я поднялся, вытер руки о джинсы, окончательно похоронив уплаченные за них деньги. — Мы сейчас разберемся, что ты такое. Не сейчас, в смысле, потом. А сейчас у нас на складе труп ракообразного массой триста килограмм, две тонны товара в синей слизи. Плюс дверь, которая лежит, а не висит, два стеллажа в виде металлолома и, я так прикидываю, тысяч на сорок ущерба.

Пауза. Я посчитал еще раз.

— На сорок пять. С дверью. Спишут всё с меня, потому что ты числишься инвентарём, и я тебе теперь даже немного завидую.

Швабра кивнула и пошла к двери. Взяла стальной лист вместе с куском косяка, килограмм девяносто, и поставила к стене. Прислонила играючи, как фанерку. Оглянулась: сюда?

— Сюда, — согласился я, выставив руки вперед, пальцы сложил рамочкой, как элитный фотограф. Один глаз прищурил. — Идеально. И даже горизонт не завален.

Ну а дальше пошла уборка. Я подметал стекло, собирал банки и раскладывал по коробкам то, что уцелело, а Швабра таскала. Обломки стеллажей, полки, канистру с бензином, ту широкую пленку, которую я собирался использовать вторично. Клешню она вынесла ближе к шахте и положила на платформу, рядом с тем, что осталось от туловища.

Ни разу не запыхалась, между прочим. Её милое личико оставалось серьезным и сосредоточенным.

Я заметил, как она несет две коробки тушенки, поставленные одна на другую, и мурлычет что-то себе под нос, тихо, на выдохе. Мелодия была теплая, ленивая… босса-нова, да. Та самая.

Терминал прислал сообщение, пока я отдирал ценник девяносто восьмого года от стены.

[ЗОНА 5. ПРАВИЛО 2: НАРУШЕНО. ШТРАФ: 56 000.]

[ПОЗИЦИЯ «БРАК» УТИЛИЗИРОВАНА МЕСТНЫМ ПЕРСОНАЛОМ. ИСПОЛНИТЕЛЬ: ИНВ. № 0002. ШТРАФ КОМПЕНСИРОВАН: 56 000.]

[ИТОГО: 0.]

Я перечитал два раза.

— Брак, — сказал я вслух. — Позиция без штрих-кода. Подлежит утилизации местным персоналом. Значит, краб и был браком. Триста килограмм брака под пленкой, а я думал, это ящик со шпротами на поддоне.

Швабра оглянулась на меня с коробкой в руках. Я помахал телефоном.

— Тебя, кстати, зачли. Ты официально исполнитель. Инвентарный номер два. Поздравляю, ты в системе, теперь тебе будут приходить рассылки… но это не точно.