Она посмотрела на телефон, потом на меня, пожала плечами и понесла коробку дальше.

К концу уборки бетон уже почти не светился. Синяя жижа темнела, засыхала и вела себя прилично, как разлитый сироп. Я вылил на середину ведро воды с белизной, и вот тут, когда шваброй сгонял остатки к сливу, заметил кучку у стены.

То, что выпало из краба, когда лопнул панцирь. Там была целая куча разных предметов. Не рыба, не водоросли, и даже не мелкие ракушки. Я присел и посветил.

Связка ключей. Три ключа, два как будто от квартиры, один от домофона, на кольце пластиковый брелок с полустертой надписью автосервиса. Часы, мужские, с потрескавшимся стеклом и остановившейся стрелкой на без десяти четыре. Карта «Тройка», обычная синяя, вся в известковых наростах. Кнопочный телефон в резиновом чехле, разбухшем и выцветшем. Обручальное кольцо, тонкое, желтое.

Хм…

Крабы не носят «Тройку». Крабы, даже такие, не покупают проездные и не ходят в автосервис на Веретейском. Все это лежало у него внутри, в желудке, если у него был желудок, и лежало давно, судя по наростам на карте.

Значит, он не приехал сегодня на платформе издалека. Он жил где-то здесь. Наш, местный слоняра… крабяра. И, судя по меню, не одну неделю.

Канализацией от него не пахло. Я бы почувствовал, канализацию я чувствую за версту еще со времен курьерства. Йод, соль, ржавчина. Морская вода. Где-то под Чернопрудово, между промзоной и МКАД, между гаражами-ракушками и тупиковыми трамвайными путями, есть место, где достаточно соленой воды и достаточно темноты, чтобы три сотни килограмм хитина жили, росли и коллекционировали ценники.

Чернопрудово… сейчас название района казалсоь мне почти зловещим.

Я поднял «Тройку», обтер о джинсы и сунул в карман жилетки, к накладной. Ключи и часы сгреб в пустую банку из-под икры соглядатаев, крышку закрутил.

— Потом, — сказал я банке. — Ты у меня в списке. После сна, после Леры и после того, как я куплю новые джинсы.

Швабра подошла сзади. Посмотрела на банку, на меня, наклонила голову.

— Ничего, — ответил я. — Утиль. Пойдем, там в зале Котя, наверное, уже съел всю витрину.

Кивок. Она подхватила ведро с белизной, тряпку, обломок черенка и пошла к проему, где раньше была дверь, мурлыча свою мелодию. Кроссовки скрипнули по мокрому бетону.

Я выключил фонарик и пошел за ней.

Особняк, которого нет на картах

Экипаж Шамхат заходил на посадку со стороны сада, низко и неспешно, как и положено приличному экипажу, а не этим стрекочущим вертолётам.

Кони шли ровно, шестерка цугом, костяные, они били копытами по пустоте без единого звука, и остатки красной мороси стекали по рёбрам, не задерживаясь. На козлах сидел мертвый кучер и держал вожжи с достоинством скелета, которому платят за молчание вот уже двести лет.

Карета коснулась гравия, качнулась на рессорах и встала.

— Тпру, — задумчиво сказала Шамхат изнутри.

Кучер обиженно дёрнул челюстью. Говорить «тпру» входило в его обязанности, и другой такой радости у него не было.

Гоша уже бежал открывать дверцу, а за ним семенили ещё четверо. У крыльца стоял Он. Тот самый, с рохлей. Синяя тележка, ржавые вилы, зелёная ливрея, красные капли поверх сукна. Он докатил груз до порога сам, никем не подгоняемый, и застыл, как садовый гном, забытый под дождём.

Гоша на него старался не смотреть. Двенадцать лет в доме, а на этого коллегу так и не насмотрелся. Гоша, к слову, свои кисти рук ценил и каждое утро пересчитывал пальцы, на всякий случай.

— Разгружайте, мальчики, — Шамхат выплыла из кареты с костяным зонтом под мышкой. — Только нежно. Там эклеры. Просроченные, но ранимые.

На рохле горой лежали пакеты. Обычные, шуршащие, с надписью «ПРОДУКТЫ 24» и номером телефона. Один надорвался, и из прорехи торчал кусок яркой упаковки.

Один пакет Шамхат несла сама, прижав к декольте так, что половина пакета уходила куда-то туда, где начинались её звёзды.

В большой гостиной ждали.

Ждали не сказать чтобы с нетерпением, потому что нетерпение для этой семьи считалось дурным тоном, но всё же ждали. Даже Каруми на софе слабо приподняла правое веко, когда двери распахнулись.

— Дорогие мои, — объявила Шамхат с порога. — Я вернулась из мира смертных. Живая, довольная и с покупками. Ночка выдалась содержательная. Расскажу за чаем, а пока… подарки!

Пакеты поплыли по гостиной и опустились на дубовый стол.

Эрранти сидела в кресле у камина. Сидела очень прямо, будто её туда поставили. Вся заштопанная нитями, как Франкенштейн, в чёрной коже и латексных перчатках до локтя. Она держала обеими руками чашку и старалась не расплескать. Пока получалось через раз.

Швы на шее и запястьях блестели золотом. Двигалась она пока как дорогой манекен, который научили шевелиться, но не объяснили зачем.

— Тебе, милая, — Шамхат достала из пакета шуршащий пакетик и положила ей на колени. — По твоему описанию. Ты просила «хруст костей врагов». Мальчик думал минуту и принёс это.

Эрранти опустила глаза.

На пакетике был нарисован холодец. Рядом с ним хрен. Надпись гласила: «Сухарики ржаные. Холодец и хрен. Восемьдесят грамм».

— Что. Это, — глаза Эрранти налились кровью.

— Еда смертных. Дешёвая, но злая.

Эрранти поднесла руку. Пальцы в перчатке не сразу нашли край пакета. Со второй попытки она вскрыла упаковку, и по гостиной потянуло уксусом, солью и чем-то, что хреном назвали бы только в глубоко пьяном виде.

Первый сухарик она положила в рот осторожно, как гранату.

Раскусила.

Хруст вышел таким, что Гоша на стремянке пригнулся. С люстры осыпалась пыль. В прихожей что-то упало и на всякий случай не поднялось.

Глаза Эрранти вспыхнули оранжевым. Под латексом на правой руке проступило свечение, ровное и злое, как в топке.

— Эрранти, — не оборачиваясь, сказала Илтани. — Перчатки.

— Я… — Эрранти проглотила. Глотала она пока тоже неуверенно. — Какое злое зерно. Эти ниточки звериного безумия… Шамхат, ты чувствуешь? В нём столько химической ненависти ко всему живому… Оно ненавидит меня. И ненавидит себя. Эта тварь, кажется, ненавидит даже соль, из которой сделана!

Второй сухарик отправился следом. Хрустнуло снова, теперь тоньше, злее.

— Мальчишка гений, — выдохнула она. — Сколько там? Восемьдесят грамм? Мало. Ещё хочу. И как смертные посмели скрывать от нас подобное угощение? Тысячи лет! Они жрали это тысячи лет и молчали!

— Тысячи лет они это не жрали, оно появилось лет тридцать назад, — Шамхат присела на подлокотник. — И никто ничего не скрывал, милая. Ты просто называла их еду помоями и запрещала подносить ближе трёх шагов. Помнишь повара из Лиона? Ты его сожгла за круассан.

— Круассан был мягкий.

— Он и должен был быть мягким.

— Тогда зачем его вообще печь? — Эрранти сунула в рот сразу три сухарика. Хруст пошёл пулемётной очередью. — Еда должна бороться за жизнь. Как враг. Как этот… хрен.

— Это не хрен, — заметила Шамхат. — Это идея хрена, оживленная химиком.

— Тем лучше. Идеи хрустят громче.

Гоша перекрестился люстрой. Как так получилось, он сам не понял, но люстра вроде не возражала.

— Гоша, — не глядя, позвала Шамхат. — Там в пакетах ещё девять таких. Принеси госпоже Эрранти все. Похоже, у нас в доме появилась новая религия.

В тёмном углу зашелестел шёлк.

К бархатной кушетке приблизились двое теневых слуг. Массивные, полупрозрачные, они несли на подносе одну-единственную вещь: мятую пачку сигарет «Ява» за сорок рублей.

Намтару лежала неподвижно. Золотые нити на веках тускло блестели.

Пачку поднесли к самому её лицу, к зашитым глазам, как подносят нюхательную соль даме, которой стало дурно.