Накануне Директор писал мне в Телегу, ныл длинным голосовым, что на дневную смену никто не идет, временщики тупые, а ему нужен второй сотрудник, хоть тушкой, хоть чучелом.

Хоть чучелом. Он сам так сказал.

Правило номер три я знал наизусть, я его читал раз двадцать.

«Если услуга „Ночной Приют“ будет предоставлена Гостю с двумя черными шишками надо лбом… СМЕРТЬ».

Слово «Гость» с большой буквы. Слово «Услуга» с большой буквы. Правила Магазина написаны языком юристов, а юристы бьют только туда, куда написано.

Стажеру услуги не оказывают. Его ставят на баланс.

Я стряхнул руку Шамхат, схватил со стойки сканер, зачем-то, наверно чтоб руки были заняты, и рванул к Терминалу так, что чуть не снес коробку Коти.

— Котенок, ты чего засуетился? — лениво спросила из-за спины Шамхат. — Похоронный марш заказывать рано, еще не начали.

— Не мешайте, я оформляю кадры.

Экран Терминала висел на своем кронштейне, зеленый и невозмутимый. Я пролистал меню мимо «Продажи», мимо «Каталога улучшений», мимо «Штрафов и удержаний».

Тэ-э-э-экс… Вкладка «Персонал». Я в нее заходил ровно один раз, посмотреть, сколько мне должны. Внутри болталась одна строка: «Кротов Д. А. Стажер. Ночь.»

И кнопка ниже. «Оформить стажера».

Я нажал.

Экран дернулся, будто монитор хлопнул по нему ладонью изнутри. Курсор замер. Потом побежала строка:

[ВНИМАНИЕ. В РАДИУСЕ ОБСЛУЖИВАНИЯ ОБНАРУЖЕНЫ КЛИЕНТЫ. ОФОРМЛЕНИЕ ПЕРСОНАЛА ВРЕМЕННО…]

— А что, клиенты не могут стать соискателями? — сказал я вслух и ткнул «Продолжить». — Читай трудовой кодекс, железяка.

За окном загудело. Не сверху, а как-то везде сразу, будто весь Веретейский тупик кто-то накрыл ведром и постучал по нему кулаком. Пол дрогнул под кроссовками, с полки напротив сорвалась банка тушенки, покатилась и глухо стукнулась о ножку прилавка.

Я обернулся к окошку и заорал в бронестекло:

— Эй! Ты! Паспорт с собой⁈ СНИЛС есть⁈ Ну хоть студенческий?

Она вздрогнула и повернулась. Мокрые волосы облепили лоб, шишки надо лбом блестели, как два черных камушка. Девчонка растерянно похлопала себя по карманам куртки, потом по джинсам, потом развела руками.

Ничего. Ни паспорта, ни СНИЛС, ни хотя бы студенческого.

— Замечательно, — сказал я. — Прекрасный кандидат. Ни документов, ни голоса. Директор будет в восторге.

Экран мерцал. Зеленые буквы поплыли красным, будто в монитор капнули крови, и кулер за корпусом завыл так, что я почти услышал, как взлетает Боинг.

— Хрен с тобой! — снова заорал я через стекло. — Документы позже занесешь! Побудешь пока инвентарем! Принимаю!

Пальцы уже бежали по клавиатуре. Поля формы выскакивали одно за другим. «Должность». Я вбил: стажер дневной смены. «Тип учета». Выбор из двух: «Персонал» и «Материальная ценность». Я поставил галочку на обоих. Пусть Система сама выбирает, кто она, лишь бы не Гость.

Пол снова тряхнуло. Стальная дверь за моей спиной звякнула засовом. Стекло в окошке пошло мелкой рябью, как поверхность лужи под шагами великана.

«ФИО».

— Имя⁈ — рявкнул я в стекло. — Как тебя зовут⁈

Она моргнула. Один раз. Второй. Открыла рот, закрыла. Пожала плечами так виновато, будто извинялась, что забыла дома ключи.

Ну естественно. Кто бы сомневался.

Я оглянулся. Взгляд зацепился за первое, что стояло рядом. У стены, прислоненная к холодильнику с пивом, торчала моя швабра. Деревянная, с занозами, боевая.

Я второпях вбил в поле «ФИО» первое, что пришло в голову: Швабра.

И надавил на Enter.

Клавиша не пошла. Честное слово, механическая клавиатура, которой лет двадцать, вдруг встала под пальцем колом, как будто под ней залили бетон. Я надавил еще. Кулер заорал уже совсем как турбина. Из щели чекового принтера полезла лента, но не белая, а черная, обугленная, свернутая в трубочку, будто кто-то внутри принтера пробивал чек через костер. По залу пошел запах горелой резины и паленой проводки.

— Денчик! — булькнул сзади Толик. — У тебя касса горит, братуха!

— Не горит, а сопротивляется!

Я налег на клавишу всем весом, встал на нее ладонью, сверху второй ладонью, как в реанимации в сериалах. Экран полыхал красным. Дверь за спиной выгибалась внутрь, я видел ее краем глаза, стальной лист дышал, как грудная клетка.

Клавиша провалилась.

Хруст. Не в клавиатуре, где-то в самом Терминале, глубоко, будто там в корпусе разжали чью-то челюсть.

Экран погас. Секунду висела чернота. Потом медленно, буква за буквой, зеленым:

[СОТРУДНИК «ШВАБРА» ПРИНЯТ. ИСПЫТАТЕЛЬНЫЙ СРОК: 3 МЕСЯЦА.]

[ДОБАВЛЕНА В РЕЕСТР МАТЕРИАЛЬНЫХ ЦЕННОСТЕЙ. ИНВ. № 0002.]

[ПРИМЕЧАНИЕ: ЭТО НЕЗАКОННО.]

[ПРИМЕЧАНИЕ 2: НО ФОРМАЛЬНО ДОПУСТИМО.]

Я выдохнул, отлепил ладони от клавиатуры и бросился к двери. Засов ушел вбок, дверь распахнулась наружу, в мокрую синюю мглу, и меня тут же окатило запахом хлеба, «Шаумы» и обычного летнего дождя. Так странно пахло, будто сюда, в декабрьский ларек, кто-то занес кусок июля.

— Заходи! — я схватил ее за рукав куртки. — Поздравляю, Швабра, ты на балансе! Ноги вытри два раза, не больше, и не смотри в тот угол, там Водолаз!

Вытерев ноги, она перешагнула порог. Просто перешагнула. Мокрая, растерянная, живая. Я захлопнул дверь, вогнал засов на место и только тогда понял, что стою и дышу, как после трех этажей с холодильником на спине.

За спиной раздались хлопки. Медленные, ленивые, ладонь о ладонь.

Шамхат снова сидела на своем троне из коньячных ящиков, закинув одну бесконечную ногу на другую, и аплодировала. Фиолетовые глаза в мелкую золотую крапинку смотрели насмешливо, и зрачки в них дергались в такт моему пульсу.

— Браво, котенок. Тысячи лет живу, всякое видала. Но чтоб от Пастуха отбиться штатным расписанием… Ты где такому научился?

— На логистике. Третий курс. Мы там изучаем, как правильно оформлять бумажки, чтоб тебя за них не убили.

— Прекрасный факультет. Надо бы записать сестренок.

Я хотел ответить что-нибудь про конкурс аттестатов, но не успел. Туман за окошком сгустился так, что бронестекло перестало быть стеклом и стало просто синим квадратом. И потом что-то хрустнуло. Тонко, по-настоящему, прямо в стекле, от края к середине побежала трещина, толщиной с волос.

Армированное стекло со стальной сеткой внутри треснуло от одного давления воздуха.

Шаги.

Я не сразу понял, что это шаги. Первый удар пришелся словно откуда-то из-под земли, из-под коллектора, с той глубины, куда уходит наш грузовой подъемник. Пол ушел вниз на сантиметр и вернулся. С полок посыпалось: тушенка, горошек, банки с кукурузой, все покатилось по кафелю, звонко, как в кегельбане.

Второй шаг. Ближе. Бутылки в холодильнике зазвенели все разом, будто кто-то провел палочкой по ксилофону.

Третий.

И тишина. Оно остановилось. Прямо снаружи, перед нашей стальной дверью с окошком сорок на тридцать. Я это чувствовал не ушами, а поясницей, она зудела так, будто под кожу засунули пачку иголок.

— Все в подсобку, — прохрипел я, но никто не сдвинулся. Водолаз стоял в своем углу, как памятник, по шлему стекала черная вода. Стеклянная женщина замерла посреди зала, и в ее осколках отражалась моя перекошенная рожа. Старуха вцепилась в свой пакет с семенами. Швабра стояла у двери и смотрела в пол.

…Свет пришел откуда-то с высоты девятого этажа, сквозь туман, сквозь рольставни, сквозь перфорацию в стали, и лег на кафель широким желтым пятном. Потом донеслись звуки. Я не знаю, как их описать. Будто кто-то очень большой опускается на корточки, и при этом у него скрипят суставы размером с трамвай.

Два световых пятна поехали вниз. Медленно. Вдоль стены дома, вдоль козырька, к нашему окошку.

Заглянуть. Оно наклонилось, чтобы заглянуть внутрь.