СМЕРТЬ.

Рука с засова не ушла. Она просто остановилась.

Сзади что-то мягко ударилось об пол. Котя выпрыгнул из коробки, пересёк зал за три прыжка, и я решил, что сейчас он выгнется дугой и зашипит, как положено по должности.

Он встал на задние лапы у самой двери, упёрся передними в металл и заорал.

Не мяукнул. Заорал, громко, жалобно, с надрывом, каким коты орут у закрытой двери в комнату, где остался хозяин. Когти заскребли по стали. Он тянулся к окошку, будто мог допрыгнуть до стекла, и снова орал.

Он хотел, чтобы я её впустил.

— Котя, — сказал я. — Ты зам по безопасности или профсоюз?

Он не слушал. Кот скрёб дверь, словно увидел кого-то знакомого.

За плечом у меня запахло инжиром. Шамхат поднялась с ящиков и подошла к окошку, встав так близко, что я почувствовал, как от неё идёт тепло, тяжёлое, как от печки в бане. Её глаза, сегодня фиолетовые, расширились, и зрачки в них качнулись в такт моему пульсу.

— Какая милашка, — протянула она. — Денис, мальчик мой, не будь эгоистом. Если ты её не пустишь, я выйду и заберу её себе.

Отлично. Просто отлично. Пустить, и меня нет. Не пустить, и её либо сожрёт очередь, либо заберёт Шамхат, и я не знаю, какой вариант хуже.

Снаружи человек в пальто сделал шаг. Первый, кто решился. Его рука вышла из рукава раньше, чем следовало, слишком длинная, и потянулась к плечу девушки.

Стук.

Костяная ручка зонта ударила в кафель у моих ног. Один раз. Звук был негромкий, но он вышел из магазина через все щели, прокатился по тупику и заглушил дождь. Я почувствовал его подошвами.

Рука в пальто застыла в воздухе.

— Неужели вы не чувствуете, дурашки? — сказала Шамхат в решётку. Она даже не повысила голос. — Она отмечена Пастухом. Хотите поспорить с Ним?

Очередь отшатнулась. Вся, разом, как стая от брошенного камня. Пальто попятилось так быстро, что споткнулось о дождевик, слюна под капюшоном с хлюпаньем втянулась назад, кто-то юркнул за угол гаража и не вернулся.

Девушка обернулась. Посмотрела на пустое место, где только что стояли твари, потом снова на меня. На лице у неё было написано полное непонимание. Она не знала, почему они отступили. Она вообще не понимала, что происходит.

Она думала, что её просто не пускают в магазин.

Губы у неё снова шевельнулись. Медленно, отчётливо, как для глухого.

Одно слово. Я его прочитал.

Влад.

Пачка мятых чеков, которые я нашел месяц назад в подполе. Я видел их так ясно, будто они лежала передо мной на прилавке.

«Если в окно постучит девушка с мокрыми волосами и назовёт тебя моим именем, пусти её в Магазин. Даже если это будет против всех Правил».

Против всех Правил.

Она назвала меня Владом. Она не знала, что Влада тут больше нет. Она стучала в это окно и ждала за стеклом человека, который написал эту строчку и потом исчез, не забрав расчёт.

Директор говорил, что Влад наркоман и шизофреник.

Терминал говорил: СМЕРТЬ.

Котя орал у двери.

Ладонь у меня лежала на засове, и я чувствовал, как по нему через сталь передаются её удары. Слабые, уже не такие частые. Она уставала.

Я держал в голове две инструкции, и они не сходились ни в одной строке. Одну написал человек, который сгинул, но знал больше меня. Другую написала Система, которая до сих пор платила мне вовремя и ни разу не соврала в цифрах.

Штраф за отказ подходящему гостю: тридцать тысяч. Штраф за впуск неподходящего: смерть, без вычета.

Я умею считать. У меня хорошо с этим.

Я медленно, очень медленно, убрал руку с засова. Поднял голову и посмотрел ей в глаза через сетку в бронестекле. Лицо у меня было тем самым, которым я говорю пьяным в два ночи, что алкоголь после двадцати трёх не продаём.

Качнул головой.

— Магазин закрыт, — сказал я в решётку. — Технический перерыв.

Она перестала стучать.

Ладонь ещё секунду лежала на стекле, потом сползла вниз, оставив мокрый след. Красная вода с козырька текла по лицу, по щекам, из-под глаз, и выглядело это так, будто она плачет кровью, хотя она не плакала. Она просто стояла и смотрела.

Потом кивнула. Покорно, коротко, как кивают врачу, который сказал, что талонов сегодня нет.

Губы сложились в слово.

«Ладно…»

Она отвернулась от окошка. От света. Прижалась спиной к стальной двери, так что я видел через стекло только её затылок, мокрые волосы на металле и две чёрные шишки над лбом. Она смотрела в туман.

Котя перестал орать. Он сидел у двери и смотрел вверх, на окошко, и я никогда ещё не видел у кота такой испуганной мордочки.

В тумане зажглись два огня.

Далеко, за гаражами, если гаражи ещё были на месте. Два круглых пятна, жёлтых, как противотуманные фары, только высоко, выше девятиэтажки. Они горели ровно и не мигали.

Потом раздался звук.

Я не могу сказать, на что он был похож, потому что он был ни на что не похож. Низкий, длинный, он шёл снизу, через бетон, и на моих глазах по асфальту под козырьком побежала трещина, толстая, как палец, и разошлась в стороны. Бутылки на стеллаже за спиной звякнули все разом. Стеклянная женщина у чипсов пошла мелкой дрожью.

Очередь исчезла. Я даже не заметил, куда. Просто под вывеской больше никого не стояло, кроме девушки, прижавшейся спиной к моей двери.

Огни стали ближе.

Шамхат смеялась.

Тихо, потом громче, откинув голову, и платок на её лице дрожал от смеха. Она смотрела в перфорацию рольставни, как смотрят на фейерверк, и в её фиолетовых глазах отражались два жёлтых пятна.

— Да, — сказала она. — Это Пастух. Вот уж не думала, что увижу Его снова.

Экран за спиной коротко пиликнул. Я не хотел смотреть, но посмотрел.

[ВЫ ИЗБЕЖАЛИ ШТРАФА. ВЫ ХОРОШИЙ СОТРУДНИК.]

Зелёные буквы. Ровные, как всегда.

Я сжал кулаки так, что ручка-мультитул впилась в ладонь. Внутри что-то поднималось, тяжёлое, тупое, не имевшее отношения ни к штрафам, ни к балансу, ни к правилу три. Оно говорило одно: так не должно быть. Не должно быть очереди, которая расступается, чтобы дать пройти. Не должно быть кота, который скребёт дверь. Не должно быть слова «хороший» на экране в тот момент, когда я сделал вот это.

Шамхат наклонилась к моему уху. Инжир и сандал накрыли меня, как одеяло.

— Не вини себя, ты поступил совершенно верно. Таков мир, котёнок, — прошептала она. — Каждый день кого-нибудь жрут. Ты просто редко это видишь, потому что обычно жрут не при тебе. Не высовывайся. Прими правила игры, как принял все остальные.

Огни в тумане стали ещё ближе, и трещина под козырьком расширилась ещё на палец.

— Иначе сам станешь блюдом. — Перчатка легла мне на плечо. — Это не жестоко, Денис. Это мудро.

За стеклом мокрая голова девушки не шевелилась. Она стояла спиной к свету и смотрела туда, откуда шёл звук.

Она полностью смирилась со своей участью.

Терминал светился этой своей строчкой, напоминая мне школьную доску с двойкой… которую выставили за «хорошее» поведение.

[ВЫ ИЗБЕЖАЛИ ШТРАФА. ВЫ ХОРОШИЙ СОТРУДНИК.]

Рука Шамхат лежала у меня на плече, тяжелая и теплая, будто на плечо посадили довольного удава. За стеклом стояла девчонка. Спиной к двери, лицом к синей мгле, руки в карманах мокрой куртки. Лица ее я не видел.

Так стоят на остановке, когда автобус все равно не придет.

Котя прижался к порогу и молчал. Молчащий Котя хуже орущего. Орущий хотя бы верит, что его услышат.

И вот тут во мне что-то щелкнуло. Не совесть, не надо. Совесть у кассира при зарплате в тридцать пять тысяч оклада отключена по регламенту. Щелкнул… точнее, квакнул тот самый жабо-бухгалтер.