— Что?

— Карманы. Магазин тебе уже подкидывал листы, когда начиналась дрянь. Чую, это тот самый случай.

— Приятно, что меня хотя бы Магазин ценит.

Я полез в карман джинсов и почти сразу понял, что она права.

Лист А4, сложенный вчетверо. Бумага была самая дешёвая, офисная, с той шершавостью, от которой электризуются пальцы. Такие листы уже появлялись у меня дважды в вузе, и оба раза после движуха была, что надо.

— Стас, — сказал я. — Смотри в другую сторону.

— С чего?

— С того, что я так сказал. Считай это синтетикой.

Он фыркнул, но отвернулся к доске. Лера подвинулась ближе, и я развернул бумагу под столом, на коленях, как шпаргалку.

Текст был набран Times New Roman, обычным для Магазина. Заголовок «ВРЕМЕННЫЕ ПРАВИЛА ЗОНЫ» шёл жирным, как на всех предыдущих. Дальше должны были идти пункты. Пункты и шли.

Только читать их было почти невозможно.

Поверх букв расползались кляксы. Чёрные, жирные, с той же рваной кромкой, что на столе у Стаса. Они не стояли на месте, они текли, медленно, как капля по стеклу, и там, где клякса проходила по слову, слово размывалось, а потом собиралось снова, но уже другое. Между строками проступало нечто вроде клинописи, аккуратные клинья и чёрточки, и они тоже двигались, перетекали из одной строки в другую, менялись местами со буквами, будто два текста дрались за одну бумагу.

Я прочитал вслух, шёпотом, то, что успевал схватить, пока оно не уползало.

— «Правило один. Если лектор попросит достать двойные листочки, немедленно…» — Дальше буквы вздрогнули и сложились в другой набор, ровный, машинный. — «Ошибка индексации. Соль под порогом».

— Соль под каким порогом? — спросила Лера.

— Не знаю. Оно так написано. — Я провёл пальцем ниже, и палец стал тёплым, словно бумага дышала. — «Правило два. Окно больше не является окном. Это игла. Не смотрите на серебро».

Мы оба одновременно подняли глаза и одновременно опустили. Окна под потолком стояли на своих местах. Матовые, засиженные, с холодным утренним светом сквозь них. Ничего серебряного там не было, и это почему-то не успокаивало.

— Дальше.

— «Правило три. Сохраняйте спокойствие».

Я замолчал.

— Что? — Лера тронула меня за локоть. — Что там дальше?

— Ничего дальше. — Я повернул лист так, чтобы она видела. — Оно повторяется.

«Сохраняйте спокойствие. Сохраняйте спокойствие. Сохраняйте спокойствие. Сохраняйте спокойствие»

Строка за строкой, до середины страницы, ровным четырнадцатым кеглем, без точки в конце, как будто у принтера заело подачу и он гнал одну фразу, пока не кончилась бумага. Клинопись ползла и по этим строкам, вгрызалась в буквы, но фраза собиралась обратно. Снова и снова, упрямо, как человек, который в горящем доме продолжает читать инструкцию по эвакуации.

Ниже пустота. Ни подписи, ни печати, ни привычного «Благодарим за сотрудничество».

Стас рядом снял тряпкой ещё одну чёрную полосу со стола, посмотрел на неё, вытер о джинсы и сказал, что это точно лак пошёл.

Я сложил лист и сунул обратно в карман. Он лёг на бедро горячим прямоугольником, и я вдруг сообразил, что за последние полминуты дважды поймал себя на том, что не дышу.

Под потолком продолжали гудеть лампы. Внизу, у доски, скрипнула дверь.

Песос… Полный. И как тут сохранять спокойствие?

— И как это выполнять? — Лера кивнула на мой карман. — «Ошибка индексации». «Не смотрите на серебро». Правила выглядят так, будто их через мясорубку прокрутили.

— Может, в этом и смысл. Магазин прислал инструкцию, а кто-то по дороге её пожевал.

— Кто-то с чернилами.

Я снова достал лист, развернул под столом и уставился на клинья между строк. Они всё так же ползли, менялись местами с буквами, и один из них, длинный, с тремя чёрточками на конце, застрял у меня в голове, как заноза. Где-то я его уже видел. Не в учебнике и не в кино.

— Погоди, — сказал я. — Я это уже видел.

— Где?

— В Чёрную пятницу. Шамхат мне список покупок дала, на всех семерых сестёр. Длинный, на два листа, — Я ткнул пальцем в клинья. — Вот такие же. Треугольнички, чёрточки.

— И тебя ничего в том не насторожило?

— Ну, я думал, у неё почерк такой. У врачей куда хуже.

Лера выхватила у меня лист, поднесла к глазам, потом достала телефон и сфоткала. Клинья на фото получились, хотя и смазанные, как будто камера не успела за движением.

Она вбила снимок в поиск, потом в чат с нейросетью, набила один вопрос и стала ждать. Лампы над нами гудели. Стас справа вздохнул и снял тряпкой со стола очередную чёрную полосу.

— Ну?

— «Изображение содержит знаки, напоминающие клинопись Древней Месопотамии. Наиболее близкие аналоги: аккадское или старовавилонское письмо. Точная идентификация затруднена из-за качества снимка». — Лера убрала телефон. — Вавилон.

— Понял. Кто у нас из Вавилона? Ну кроме той, о ком я думаю…

Она ответила не сразу. Пальцы легли на кольцо большого пальца и прокрутили его дважды.

— Этой письменностью пользуются обитательницы Особняка, Шамхат и её Сёстры, — сказала она очень тихо. — Все семь. Это их родной язык. Они ещё на нём договоры пишут, чтобы никто не мог прочитать мелкий шрифт. — Складка между бровями стала глубже. — Но они-то здесь при чём? У них с Профессором даже общих интересов нет. Он ферма, они… они другое.

Она сказала «ферма». Случайно обронила, кажется. Но именно это мне тогда рассказывал Марк, во время нашего с ним разговора. Что для Профессора вуз именно ферма, на которой он фармит разного рода ништяки.

Выходит, сейчас Лера неосознанно подтвердила слова Марка. Проговорилась.

— Это че за бумага такая? — влез Стас. Он смотрел на лист, который Лера всё ещё держала в руках, и глаза у него разгорелись. — Она двигается. Это нейроинтерфейс? Жидкие пиксели? Я такое на Кикстартере видел, электронная бумага, там чернила по проводкам бегают. Крот, ты где такое взял? Это ж бабки.

— В кармане, — сказал я.

— Реально? Круто. — Он потянулся потрогать. Лера убрала лист, не глядя. — Дай хоть посмотрю, как обновляется. Тут же нет батарейки, а текст бегает. Значит, питание беспроводное, от тепла руки. Прикинь, если такие на лекциях выдавать…

— Стас. Пей кофе.

Он обиженно взял стаканчик, который ухватил у автомата в холле, пока мы его тащили. Открыл крышечку и вдохнул ароматный пар.

Лера полезла в сумку. Достала блокнот, тот самый, чёрный, с серебряным замочком. Она щёлкнула замком и раскрыла на середине, прикрывая ладонью от Стаса.

Я думал, она хочет сверить клинопись со своими записями. Может, она и хотела.

Но через секунду она побледнела так, что стрелки на глазах вдруг стали выглядеть слишком чёрными, как нарисованные на бумаге. Молча она повернула блокнот ко мне.

Страницы были исписаны мелким, ровным почерком. Только читать их было нельзя. Буквы стояли задом наперёд, слова шли справа налево, а строки как будто уплывали вверх, когда я пытался зацепиться за них глазом. Не зеркально, зеркальный текст я бы прочитал, а как-то иначе. Текст сопротивлялся. Он не хотел, чтобы его читали, и у него получалось.

— Так бывало?

— Никогда. — Голос у неё сорвался и вернулся уже ровным, слишком ровным. — Я его веду с шести лет. Он переживал переезды, ливень, дурку, в которую меня почти сдали. Он ни разу…

Она захлопнула блокнот и защёлкнула замок. Пальцы у неё дрожали.

— Я не понимаю, что происходит, Денис.

От Леры я таких слов ещё не слышал. Это пугало сильнее, чем блокнот.

И тут аудитория чмокнула.

Иначе не скажешь. Где-то над рядами, метра на два выше голов, раздался звук, который я знал по кухне: так входит нож в плотную мякоть, если на неё надавить всем весом. Мокро, с усилием, и следом хруст, будто под мякотью оказалась кость.