Только громче. Раза в десять.

Несколько человек подняли головы. Кто-то сказал «что за…». Большинство продолжало листать телефоны.

Над третьим рядом, там, где стояла пустая парта, воздух был как воздух. Ничего не висело, ничего не светилось. Просто из ничего, из точки на высоте моей вытянутой руки, набухла капля. Чёрная, густая, как отработка из-под машины. Она повисела, вытянулась и упала.

Дерево под ней зашипело. Столешница задымилась в точке удара, пошла пузырём, и в пузыре проступил тот же чёрный блеск, что на столе у Стаса.

Следом упала вторая капля.

— Правило один, — сказал я вслух. — «Соль под порогом». Лер, смотри на пол.

Она посмотрела. Я тоже.

По проходу между рядами шли двое опоздавших, и за ними на линолеуме оставались следы. Белые. Не мокрые и не грязные, а сухие, порошковые, как если бы люди прошли по рассыпанному сахару. Только сахар не темнеет. А эти следы темнели прямо на глазах, серели, чернели по краям, и от них тянуло тем самым запахом: подгоревшая соль на сковородке.

Я проследил взглядом до двери. Из-под порога, из щели между плинтусом и стеной, лезла корка. Она росла, как иней на стекле, только вместо узоров у неё были кристаллы, ломкие, с чёрными прожилками, и она уже захватила метр линолеума.

— Ага, — сказал Стас.

Он тоже смотрел на пол. Стаканчик застыл на полпути ко рту.

— Это… протечка. Да? Труба лопнула где-то, а вода с известью. — Он сглотнул. — Известь так и выглядит. Белая, потом чернеет. Я в гараже видел.

— В гараже она с потолка капала? — спросила Лера.

— Не.

— А тут откуда?

Стас посмотрел на воздух над третьим рядом, где как раз набухала третья капля, и промолчал. Впервые за утро.

— Это не Профессор, — сказала Лера. Она говорила быстро, как человек, который думает вслух, чтобы не терять мысль. — Кто-то давит на Промтех. Кто-то с иглами и солью.

— Особняк?

— Похоже. Они, кажется, прощупывают его. Хотят понять, сколько он выдержит. — Она сжала кулон и тут же отдёрнула руку: обожглась. — Мы просто оказались внутри, когда началось.

Внизу, у доски, доцент Рябов поставил портфель на стол, взял мел и написал большую букву «Х». Он всегда начинал с неё: «Пусть Х есть объём поставки». Потом стёр её тряпкой.

И написал снова.

И стёр.

Я моргнул. Рябов писал «Х», аккуратно, с наклоном, стирал, поворачивался к доске и писал. Лицо у него было спокойное и сосредоточенное, как всегда. Он не замечал, что делает это в пятый раз.

Девчонка на ряд ниже нас уронила ручку. Ручка полетела к полу, я услышал стук, но ручка уже лежала у неё в руке, а девчонка смотрела в телефон и роняла её снова. Стук. Рука. Стук.

— Лер.

— Вижу.

— Оно зависло. Бытие наше, мать его, зависло.

— Оно не может закончить действие. — Она наклонилась вперёд, всматриваясь. — Как компьютер, у которого забили память. Смотри на пол.

Соляная корка стояла на месте. Ровно там, где я видел её пять секунд назад, тот же метр, те же чёрные прожилки, и она не росла. Капля над третьим рядом висела, вытянувшись, и не падала.

— Он сопротивляется, — сказала Лера с чем-то похожим на уважение. — Промтех. Он затормозил время, чтобы дрянь не расползалась. Так тонущий корабль закрывает переборки.

— Прикол, — сказал Стас.

Мы повернулись. Он держал стаканчик, отхлебнул, опустил. Затем опять поднёс ко рту, отхлебнул. Лицо у него было озадаченное, но не испуганное. Стас смотрел на свой кофе так, как смотрят на автомат, который выдал две шоколадки вместо одной.

— Бесконечный кофе, — сообщил он. — Я уже раз восемь глотнул, а он полный. Крот, у тебя так бывает?

— Только с проблемами.

— А у меня с кофе. — Отхлебнул. Опустил. Поднёс. — Это ж можно на бизнес поставить. Один стакан на весь офис. Батя бы оценил.

Стас, как и мы, видел происходящий звездец. Почему? Догадка была, и она мне не нравилась: Стас уже числился инвентарём, вещью, а у вещей уже есть свой хозяин.

Клуб не позволял влиять на своё имущество. Но проверять это я не собирался.

— Что делаем? — спросил я Леру.

— Ждём. — Она смотрела на висящую каплю. — Если Промтех выдержит, оно само рассосётся. Иглы вытащат, соль осядет, Рябов допишет свой икс и начнёт лекцию, а мы ничего не вспомним, кроме запаха.

— А если не выдержит?

— Тогда я не знаю, Денис. Я не знаю, как выглядит Промтех, где сломались все Правила, — Она сглотнула. — И знать не хочу.

Как по заказу, воздух над первым рядом разорвался.

На этот раз без чмоканья. Хруст, влажный и долгий, будто кто-то медленно ломал мокрую ветку, и в пустоте открылась щель. Не дыра, а именно щель, узкая, с рваными краями, шириной в ладонь и длиной в руку. Внутри неё было черно. Не как в комнате без света, а как в банке с тушью, глянцево и густо.

Из щели посыпалось. Соль, чёрная, мелкая, и с ней мазут, тягучий, блестящий. Только сыпалось оно не до пола. Крупинки и капли повисали сантиметров через двадцать, замирали, и вокруг щели выросло облако застывшего мусора, как в замедленной съёмке.

Я почувствовал, как сжались пальцы Леры на моём рукаве. Хотел сказать что-то умное, но вместо этого краем глаза поймал движение.

Второй ряд. Крайнее место у стены. Там кто-то сидел.

Кто-то в чёрном худи с надвинутым капюшоном, и я готов был поклясться, что минуту назад место было пустым.

Он просто был там, как бывает с вещами, которые всегда стояли в углу и которые ты только сейчас заметил.

Марк.

Он лениво поднялся, и никто на него не посмотрел. Народ на втором ряду продолжал листать телефоны, и один парень даже подвинул сумку, чтобы Марк прошёл, не отрываясь от экрана и не поднимая головы. Так подвигаются перед уборщицей, чтобы ей не мешать.

Шёл он бесшумно. Плечи не качались, ноги вроде переступали, но тело двигалось ровно, словно ехало на невидимой тележке.

Из кармана худи он достал кусок мела. Обычного белого, каким Рябов сейчас в тридцатый раз писал свою букву.

Я успел вспомнить про запрет на руки и уставился ему в плечо. Лера рядом сделала то же самое, я почувствовал, как она отвернула голову. Стас смотрел на свой кофе и бубнил, что с завтрашнего дня открывает кофейный безубыточный стартап.

Марк поднял руку с мелом и начал втирать его в пустоту.

Прямо в воздух. С нажимом, круговыми движениями, как затирают трещину на стене шпаклёвкой. Мел крошился, белая пыль оседала на застывшие капли мазута, и там, где он проходил, чёрная щель бледнела, серела, будто её закрашивали.

При этом Марк что-то бормотал под нос. Я разбирал обрывки: «граничное условие… по Дирихле… интеграл по замкнутому контуру равен…»

Щель сузилась вдвое. Марк убрал мел, достал из того же кармана студенческий билет, синюю книжечку с золотым тиснением, раскрыл на развороте и вбил его в остаток щели. Просто вбил, ребром ладони, как вбивают клин в бревно.

Воздух скрипнул. Долгий, зубной звук, от которого мне захотелось закрыть уши, и щель закрылась.

Билет остался.

Он висел в пустоте на уровне груди, раскрытый, и синяя краска на обложке пузырилась и текла. Фотография на развороте, чёрно-белая, три на четыре, задвигалась. Парень на ней распахнул глаза и открыл рот. Широко, беззвучно, и остался так неподвижным с раззявленным ртом, пока краска стекала ему на воротник.

Марк посмотрел на билет, и я услышал, как он сказал сухо:

— Опять восстанавливать в деканате… Ну ладно.

Потом он развернулся и пошёл к нам.

— Это ж… — Стас наконец обрёл голос. — Это ж как? Проектор? Голограмма? Крот, они где-то тут проектор поставили, да? Это флешмоб первокурсников? У нас в школе такое было, лазерное шоу…

— Стас, — сказал я быстро, не отрывая глаз от лестницы, по которой поднимался капюшон. — Слушай внимательно, у нас три секунды. С этим парнем нельзя разговаривать напрямую. Что бы он ни попросил, мы делаем. И ни в коем случае не смотри ему на кисти. На руки. Понял?

— Почему?

— Потому что у меня нет времени объяснять, а у тебя нет запасной психики.