Водитель закрыл рот, посмотрел на блаженное лицо Стаса, опустил взгляд на кроссовки за сорок тысяч, снова посмотрел на лицо. Потом покрутил пальцем у виска, дал по газам и уехал, что-то крича уже в закрытое окно.

Я взял Стаса за шиворот с одной стороны, Лера за капюшон с другой, и мы отвели его на тротуар, как выносят пьяного с концерта.

— Он же остановился, — сказал Стас удивлённо. — Чего вы?

— Ты не знал, что он остановится.

— Ну не знал. И что? Ну, сбил бы. Тоже вариант.

— Вариант, — повторила Лера тем самым голосом. — Денис, у него варианты.

Она достала блокнот, замочек щёлкнул, и пока мы ждали трамвая, она написала что-то короткое, поглядывая на Стаса так, как смотрят на реактив, который повёл себя не по инструкции.

Трамвай пришёл дребезжащий, тёплый, полупустой. Мы сели сзади, Стаса посадили к окну, чтобы он не выпал в проход, Лера рядом с ним, я напротив. Он тут же приплюснул нос к стеклу и стал разглядывать вечернюю Москву с восторгом человека, который приехал сюда впервые.

Я достал телефон и нашёл в контактах Сергея.

Это был не тот контакт, который хочешь набирать. Сергунька, Рейвер, владелец клуба «Полночь» и печени, которая давно не помещалась в определение «человеческая». Но у Сергея был договор со Стасом, а у Стаса теперь в телефоне висело «Аннулировано», и мне очень хотелось выяснить, чьей рукой это написано.

Гудок. Ещё гудок. Третий.

Потом щелчок, и в трубке заговорил голос. Сдвоенный, с отставанием на четверть секунды, тот самый эффект, за который на Алиэкспрессе просят четыреста двадцать рублей.

«Вы позвонили Сергуньке Катане. Если вы из налоговой, Сергея не существует. Если вы из моего Клуба, шваброй работают от себя. Если вы стажёр Кротов, то да, я знаю, и нет, я не отвечаю. Оставьте сообщение после сигнала, и оно будет рассмотрено в порядке очереди. Очередь начинается в девятнадцатом веке».

Короткий писк.

Я подержал трубку у уха, потом убрал.

— Что? — спросила Лера.

— Он знает.

— Что знает?

— Автоответчик сказал: «Если вы стажёр Кротов, то да, я знаю, и нет, я не отвечаю». — Я убрал телефон в карман, рядом с мультитулом. — Это либо очень хорошо, либо он записал этот автоответчик год назад и оно подходит под любой случай.

— С Сергеем работают оба варианта.

Трамвай качнулся на повороте. За окном поплыла труба ТЭЦ, потом гаражи, потом первые панельки Чернопродова, тёмные, с редкими жёлтыми окнами. Стас смотрел на них, и лицо у него в отражении было спокойное и чужое.

— Знаете, — сказал он вдруг, не отворачиваясь от стекла, — а четыреста лет шваброй, если подумать, это отличная карьера.

Мы с Лерой не ответили.

— Нет, серьёзно. Стабильность. Соцпакет. Никаких этих «а что дальше», «а кем ты станешь», «а батя тебя в фирму не возьмёт». Всё расписано до две тысячи четыреста какого-то года. Приходишь, трёшь. Уходишь. Кормят бесплатно. Красота. Я даже рад.

Он повернулся к нам и улыбнулся. Улыбка была та же, что в тупике. Слабая, ровная, без дна.

Я покосился на Леру. Лера смотрела на Стаса и крутила кольцо, медленно, круг за кругом, и это уже не был жест «я нервничаю». А что-то скорее «я думаю и мне не нравится, чего я там надумала».

— Пройдёт, — сказал я ей тихо. — Ты же сама говорила. Отрастёт.

— Я говорила «может».

— Ну а ты-то как думаешь? По-честному.

Она молчала так долго, что трамвай успел проехать остановку.

— Я видела, как у людей забирали разное, — сказала она наконец, очень тихо, чтобы Стас за грохотом колёс не слышал. — Память. Сон. Голос. Один раз чувство юмора, у мужика с четвёртого этажа в родительском доме. Кое-что возвращалось. Кое-что нет. Про страх перед будущим не знаю, Денис. Не встречала. Я не уверена, что он вернётся таким, каким был.

— Он и раньше был не подарок.

— Раньше он был дурак, который боялся папы. Теперь дурак, который не боится ничего. Первое лечится взрослением. Второе не знаю чем.

Я хотел ответить что-нибудь остроумное. Не нашёл. Смотрел на Стаса, который разглядывал мелькающие панельки, и думал о том, что в графе «специи» у повара, видимо, было написано именно это.

А потом Стас отлип от окна и хлопнул себя по коленям.

— Ё-ё-ё-ё-ё-ё! Слушайте! У меня идея.

— Нет! — сказали мы одновременно.

Глаза Стаса горели огнём.

— Да вы дослушайте! У меня же есть Артур, помните? Ну, с журфака, мы с ним в баню ездили. У Артура батя в медиахолдинге, у него связи в трёх изданиях и на одном канале. Мы сейчас берём телефон, я снимаю ваш магазин с нечистью, Лера показывает свой блокнот, ты, Крот, рассказываешь про кассу с монстрами. Артур это выкладывает. И всё! Изнанка на поверхность, вся страна в курсе, монстры под следствием, а мы трое первые, кто это открыл. Нас же по всем каналам покажут!

Он сиял. Я давно не видел, чтобы человек так сиял с такими мутными глазами.

— Стас, — сказала Лера очень терпеливо, как объясняют маленьким детям, почему нельзя есть снег у дороги. — Ты сегодня на паре видел, как щупальце из формул утащило Марка в стену. Кто-нибудь из потока это снял?

— Ну… не знаю. Может быть снял, просто пока не…

— Знаешь. Никто. Потому что никто не видел. Они видели только дым и пожарных.

— Так мы им покажем!

— Что покажем? Ты снимаешь курьера на камеру, на записи будет пустая аллея и голуби. Ты приводишь Артура в магазин, Артур увидит ларёк с сухариками и Дениса в жилетке. Ты показываешь ему мой блокнот, он прочитает записи двадцатилетней девочки с психиатрической историей. Это не то, что можно вывести на чистую воду. Оно и есть вода. Ты в ней плаваешь, а как плаваешь, объяснить не можешь, просто руки сами гребут. Надеюсь, я не слишком путано объяснила?

— А если мы соль принесём? Чёрную?

— Соль в лабораторию, и там она окажется обычной солью. Или её не окажется. Или лаборант начнёт есть бумагу. Пожалей хотя бы лаборанта.

Стас задумался на целых три секунды.

— А если Артур сам увидит? Ну, как я. Если его провести через какую-нибудь дичь, чтоб ему глаза открыло.

— Тогда Артур станет таким же, как мы, — сказал я. — И его точно так же никто не станет слушать. И он будет сидеть ночью с блокнотом и бояться психушки. Ты этого хочешь другу, с которым в баню ездил?

— Ну… это же во имя правды.

Лера закрыла глаза. Открыла.

— Денис, скажи ему ты. Я на сегодня всё, закончилась.

Я вздохнул. Снова приходится отыгрывать психотерапевта.

— Стас. Послушай меня как человека, который каждую ночь стоит за кассой по ноздри в этой самой правде. Правда никому не нужна оптом. Она нужна в розницу, по одной упаковке на человека.

— Дени…

— Стас. Не будет никаких каналов, никаких холдингов. Максимум ролик «пранк над продавцом» и минус репутация Артуру.

— Ты просто боишься, — сказал Стас с искренним сочувствием.

— Да, — согласился я. — Я боюсь. Это, кстати, полезно, осваивай заново.

Он покачал головой с видом человека, который всё прохавал про этот мир и теперь просто ждёт, когда остальные дорастут.

— Не, вы не догоняете. Слишком долго в этом варились и привыкли молчать. А я свежий. Я вижу возможность. Изнанка это же контент, охваты будут на миллионы просмотров. Я Артуру сегодня же напишу.

И он достал старую бабкину трубку с треснувшим экраном, ту самую, на которой ещё висело «Приятного аппетита», и стал набирать сообщение одним большим пальцем.

Лера смотрела на него так, будто наконец получила ответ на вопрос, который её мучил.

— Он не изменился, — сказала она мне. Спокойно, почти с облегчением.

— В смысле?

— Это всё тот же Стас. Тот же ЧСВ с идеями. Просто раньше у него между идеей и ртом стоял страх, что батя узнает. А теперь там пустое место.

— И это хорошо?

— Ну мы хотя бы знаем, что от него примерно ожидать.