— Толик. Когда ты был у них под столом?

Толик прищурился и уставился в потолок, если это можно сказать о человеке, у которого голова закреплена рассолом.

— Не. Не помню, — сказал он честно. — Наверно, металл собирал. Там забор железный, я по нему иногда… Слушай, Денчик, а чего у меня во рту привкус медный?

— Укроп, наверное, — сказал я.

Вздохнул и сделал в голове пометку. Память у Толяна вещь ненадёжная, как ценники девяностых из инвентарной, и провалы в ней бывают в самых неудобных местах. Когда-нибудь я разложу его воспоминания по линейке и посмотрю, что в них не сходится. Но не сегодня.

— А Шамхатка твоя, — Толик оживился, — ну чисто элитная эскортница с Патриков! Спина голая, платок на морде, глаза жёлтые, как у кошки твоей, только злее. Мужиков крутит, как хочет. К ней туда на дачу то майбахи с мигалками подкатывали, то депутаты, то одного попа привозили, я лично видел, он выходил без рясы. Один коммерс местный, металлобазой владел, втрескался в неё по уши. Так он всё имущество на её подставной фонд переписал, а сам теперь в одних трусах по теплотрассе голубей гоняет и стихи ей пишет. Углём на трубах. «Шамхат, ты мой рассвет». Я читал, там рифмы нет, но чувства есть.

Лера потрогала кулон на шее и ничего не сказала. Я решил принять это как «в целом верно».

— Дальше кто?

— Одна в кожанке, чёрная вся, руки в перчатках до локтя. Здоровенная. Прям Дюймовочка… — Толик поискал слово. — Трёхметровочка на стероидах. Рядом с ней стоишь, и жарко становится, как у котельной. Я думал, она грелку под куртку суёт, а потом гляжу, у неё под перчатками светится чего-то. Оранжевое. Я решил, что это часы такие, модные, с подсветкой.

— Это не часы, — сказала Лера.

— Ну а чё? Фонарик?

— Толик, дальше.

— Ещё одна, то в воротнике, то в шубе появляется. Шуба до пола, ворот до носа, и она под этим воротом постоянно чего-то жуёт. Я думаю, семки. Целыми днями, представляешь? Я ей крикнул через забор: «Хозяйка, угости», а она на меня посмотрела, и я потом полчаса не мог вспомнить, какой у меня год рождения. Так и не вспомнил, кстати. Денчик, у меня какой?

— Дальше.

— Ещё одна вся в цепях и браслетах, идёт и лязгает, как трамвай. Камень у неё на шее с кулак, красный, мигает. Я думал, это она себе гирлянду повесила, Новый год. А это, оказывается, круглый год у неё Новый год. И седьмую… — Толик понизил голос, и это в его случае означало, что банка загудела не так сильно. — Седьмую на носилках таскают. Как больную бабку. Два мужика здоровых, а видно сквозь них. Она лежит, не шевелится, а глаза у неё зашиты. Золотой ниткой. Я сначала думал, косплей, молодёжь чудит. А потом рядом постоял, и мне так плохо стало, что я на асфальт лёг и лежал. Меня потом собаки разбудили.

Стас на ящике с минералкой сидел неподвижно и слушал, как ребёнок слушает сказку. Я не был уверен, что до него что-то доходит, но он хотя бы не совал пальцы в банку, и я уже считал это прогрессом.

— Короче, — закончил Толик, — сидят там, налоги не платят, экологию загрязняют своими благовониями тухлыми, а менты к ним даже сунуться ссут. Потому что у них крыша где-то на самом верху, чуть ли не в Кремле. Вот и вся мистика, Денчик. Обычная коррупция.

Лера очень долго молчала. Потом заговорила, и слова у неё выходили сквозь зубы, каждое по отдельности.

— В целом верно. Кроме слова «дача». И кроме слова «понаехали». Они у нас дольше, чем стоит Москва. Гораздо дольше. То, что Толик видел за забором, это не пять лет истории, это просто пять лет забора.

Она подняла глаза на меня.

— Семь сестёр, Денис. Каждая держит свой кусок: гордость, жадность, голод, зависимость, гнев, тоску. Это не столько характер, сколько ремесло. Они этим питаются и этим торгуют. Шамхат ты видел, Эрранти лучше даже издалека не видеть, а Намтару на носилках лучше не видеть даже во сне. Между собой они грызутся так, что от одной ссоры у людей в соседних домах трескается плитка в ванной, а потом снова обнимаются. Единственная, кого они все боятся, это Илтани.

— И чем они тут занимаются? Ну, кроме кражи электричества.

— Тем же, чем и все, у кого есть сила. Делят. — Лера пожала плечами. — В городе несколько крупных игроков. Магазин твой, кстати, тоже кому-то принадлежит, и я подозреваю, что Директор может быть не самым главным. Иглы, которые пронзали корпус, это их ход в игре, где на доске стоит весь район. А ты, я и Стас на этой доске даже не пешки. Мы клетки. По нам ходят.

Я подумал, что готов с этим согласиться. Разборки Сестёр с Профессором это их личное дело, и вникать в него было примерно так же полезно, как лезть в драку двух бульдозеров с калькулятором.

— Есть ещё Килили, — сказала Лера.

Она крутила кольцо на большом пальце, механически, не глядя на него, и голос у неё сделался чужим и ровным.

— Она… неважно. О ней лучше в принципе не говорить. Так безопаснее.

Я прищурился. Шестерых она перечислила спокойно, а на седьмой, вернее, на этой, споткнулась, как о порог, который знаешь наизусть. Спросить я не успел.

— Стас, — сказала Лера, не поворачивая головы, — поставь.

Стас, который уже стягивал с полки бутылку пива, чтобы налить Толику «чисто на пробу», замер с бутылкой в руке.

— Я же по чуть-чуть.

— Он от чуть-чуть остатки памяти растеряет, — заметил я. — Поставь. Толик, не подвывай.

— Я не подвываю. Я констатирую.

Бутылка вернулась на полку. Толик проводил её тоскливым взглядом, как поезд, на который опоздал.

Лера снова повернулась ко мне, и лицо у неё уже было обычное, спокойное, с обычной подначкой в углу рта. Килили осталась где-то там, за кольцом, и я решил, что у каждого есть право на незакрытую скобку.

— Зато конфликт можно использовать, — сказала она. — Если Сёстры всерьёз взялись за Профессора, то они сделают за нас работу. Университет без Профессора это университет, в котором студентов не списывают в несущие стены.

— А если Сёстры займут его место? — спросил я. — Не факт, что студентам станет легче. Вика вместо айфона потеряет кусок мозгов, а в столовой начнут брать оплату временем.

— Кто угодно будет лучше Профессора.

Она сказала это тихо и без интонации, и от этой ровности в ларьке стало заметно холоднее. Кулон у неё на шее вроде бы не покрылся инеем, но проверять я не стал.

Спорить тоже не стал.

Марк, который замазывал трещины мелом и выдал мне чёрную симку, пока ещё оставался моим личным вопросом. Прежде чем нести его Лере, я хотел для начала расставить все точки над ё для себя.

Достал из кармана ручку-мультитул и покрутил в пальцах, просто чтобы руки были заняты.

— Короче говоря, — сказала Лера через паузу, уже нормальным голосом, и кивнула на банку. — Признаю. Он всё рассказал верно.

— А чё, кто-то во мне сомневался? — довольно булькнул Толик.

— Хотя и весьма специфично. Забор цвета «гнилая вишня» и часы с подсветкой в академической литературе не встречаются. И коммерс на теплотрассе не единственный. Их там штук двадцать, целый посёлок стихотворцев вдоль трубы, и все в трусах, и у всех рифмы нет. Но в остальном да.

— Особенно про свет, — сказал Стас. — У бати на даче тоже так делали, я думал, все так.

Фина подняла глаза от ведра и помахала Толику мокрой рукой, словно хотела его подбодрить. Толик просиял, насколько это возможно для человека в банке.

— Денчик, ну хоть кваса. Обычного. Я укроп зажевать не могу, он мне за ухо уплыл.

В двадцать три ноль-ноль я опустил рольставни, и ларёк перешёл в режим ночного окошка. Стальные листы легли на место с привычным лязгом, генератор в щитовой кашлянул и застучал поршнями.

За окошком к этому времени уже стемнело так, как темнеет только в Веретейском тупике: без переходов, сразу и насовсем. Потом в этой темноте зашевелился туман.

Красный. Не багровый, не розовый, а именно тот оттенок, который бывает у стоп-сигнала, если смотреть на него через слёзы. Клубился он низко, по щиколотку, потом стал подниматься к ручкам дверей.