Котя обнюхал кулак, чихнул и ушёл к Фине. Та уже стояла в углу со шваброй и смотрела на ведро с водой, ожидая команды.

— Он тебя проверил и понизил в должности, — сказала Лера.

— Нормально. Я и сейчас в самом низу, ниже понижать некуда. Стабильность.

Я вытащил из-под прилавка аптечку, кинул Стасу бинт и пантенол. Он посмотрел на них, как на ребус, и Лера, вздохнув, отобрала и начала мазать ему руки сама. Стас сидел смирно, только вертел головой, разглядывая ларёк, будто попал в музей быта.

Фина дождалась моего кивка и начала домывать пол.

Восьмёрки у неё получались идеальные, как по циркулю. Швабра шла плавно, вода ложилась ровно, и через полминуты она замурлыкала себе под нос ту самую мелодию, про которую я не хотел думать.

Стас поднял голову.

Не сказал ничего, просто подхватил. Сначала тихо, с закрытым ртом, потом громче, сыто и уверенно, и его «ба-да-да-да» легло на её мурлыканье, как крышка на банку. Она не сбилась, не удивилась, даже не обернулась. Просто продолжила, и они допели эту штуку вдвоём до конца, пока Фина не выжала тряпку.

Лера замерла с тюбиком в руке.

— Стас, — спросил я, стараясь звучать буднично, будто интересуюсь ценой на хлеб. — Откуда песня?

— А? — Он пожал плечами, довольный собой. — Из той комнаты у Сергуньки. Прикольно там было.

— И что там было на твой взгляд?

Стас ухмыльнулся во все виниры и покачал забинтованным пальцем.

— Сорян, Крот. Сергунька просил не рассказывать. А то больше не пустит. Это чисто для випов, сечёшь? Ты в этот список пока не входишь.

Он сказал это без злобы, даже с сочувствием, как объясняют ребёнку, почему ему нельзя за взрослый стол. Мне очень захотелось уточнить, но я посмотрел на Фину, которая мурлыкала над ведром, и решил, что вопрос того не стоит.

Лера коротко глянула на меня. Я едва заметно качнул головой: позже.

За спиной глухо звякнуло стекло.

Банка на стеллаже качнулась раз, другой, потом заходила мелкой дрожью, и в мутном рассоле что-то зашевелилось. Послышался знакомый булькающий зевок.

— Денчик… ты, что ль? Чё за шум? Опять вечеринка без меня?

Я снял банку со стеллажа и развернул к залу.

Стас смотрел на бледную рожу с глазами навыкате, на укроп, застрявший за ухом. Смотрел долго. Секунды три. Для человека, у которого выкрутили страх, это, видимо, была бесконечность удивления.

— Это голова, — сказал он наконец.

— Толик, — уточнил я. — Анатолий Зуев. Числится как декор с функцией голосового помощника.

— Слыш, голосовой помощник у тебя в телефоне, — обиделся Толик. — А я живой человек. Временно без корпуса.

Стас встал, подошёл вплотную и без всякой брезгливости взял банку двумя руками, повернул к свету, потом постучал ногтем по стеклу, как по аквариуму в зоомагазине.

— Э, э, полегче, мажор! Меня укачивает!

— Прикольно. — Стас разглядывал его с искренним интересом. — У Сергуньки такую же в кабинете видел однажды, на полке за баром. Только там баба беззубая.

Толик замолчал, и лицо у него стало таким, как будто ему сообщили, что он не единственный ребёнок в семье.

— В смысле баба? Тоже в банке?

— Ну да. Симпатичная, кстати. Молчит только, не как ты. Тока зыркает.

Кажется, я догадываюсь, о ком он.

— Я, может, тоже могу молчать! — Толик дёрнул бровями, единственным доступным ему жестом возмущения. — Просто мне есть что сказать. А там, небось, какая-нибудь блондинка тупая, ей и сказать нечего…

— Короче, — Стас перебил его совершенно мирно, — тебе налить?

Пауза. Толик перестал дёргать бровями.

— Чего налить?

— Ну, что есть. Крот, что у тебя есть?

— Ничего у меня нет для банки, — сказал я. — У меня инвентаризация.

— Есть у него всё, он жмётся, — вздохнул Толик. — Ты, мажор, ровный пацан, сразу видно. Первый за неделю, кто предложил. Денчик вон только грозится в унитаз спустить. Как тебя, Стас? Братуха, будем знакомы.

— Будем.

И вот так, за три секунды, у меня в ларьке образовалась ещё одна дружба. Мне даже стало обидно, что я, рискуя жизнью, добивался уважения Толика ударом грузового лифта. А Стасу хватило одного вопроса про выпивку.

Лера смотрела на них с выражением человека, который наблюдает, как две неприятности объединяются в одну большую.

Стас между тем свинтил жёлтую крышку и опустил в рассол забинтованный указательный палец.

— Ты что делаешь? — спросил я.

— Температуру проверяю. Ему, может, холодно.

Толик увидел палец над своим лицом, и глаза у него мгновенно стали другие. Расширились, потемнели, и он заорал так, что банка загудела:

— УБЕРИ! Убери, мажор, убери сейчас же! Я ж не удержусь!

Стас вытащил палец. Толик тяжело задышал, хотя дышать ему было нечем, и отвёл взгляд.

— Не удержишься от чего? — уточнил я.

— А? — Он моргнул. — Да ни от чего. Рассол испортишь, чё ты. Там у тебя, может, бинт грязный, микробы. У меня и так экология в банке не курорт.

Он врал так неумело, что даже Фина оторвалась от швабры и наклонила голову, как компьютер, у которого зависла программа. Я закрутил крышку и поставил банку на прилавок, лицом к залу. Пусть смотрит. Заслужил.

Лера привалилась к стеллажу с чипсами, скрестила руки, и я понял, что момент подходящий. Народу нет, пол вымыт, Стас забинтован и относительно безопасен. Плюс немного отвлечемся разговорами.

— Лер. Расскажи про Шамхат. И про остальных ее древних сестёр. Что за демоницы такие, что у них за вкус на сигареты и почему теперь наш университет протыкают серебряные иглы.

Она набрала воздуха.

Толик успел первым.

— Ой, Денчик, ну ты и забил голову ерундой! — загудел он из банки. — Какие демоницы, какие сёстры древние, ты чё, телевизора пересмотрел? Обычные фифы заграничные, мажорки понаехавшие. Я тебе про них всё расскажу, я эту тему знаю. Я на районе двадцать лет.

Лера медленно выдохнула и сделала рукой жест: пожалуйста, слушаем эксперта.

— Короче, слушай сюда, пока я добрый. Лет пять назад на самой границе Чернопрудово, где старый комбинат ЖБИ и свалка снега, там ещё раньше садоводство было, объявились эти бабы. Семеро. То ли из Турции, то ли из Ирана этого, не разберёшь, рожи у всех бледные, но одеты как из телевизора. Отгрохали себе забор трёхметровый, профнастил цвета «гнилая вишня», камеры по периметру, туи посадили. Охрана у них двухметровые парни без языка, стоят и не моргают, я одному кулак показывал, он даже глазом не повёл.

— Толик, ты кулак показывал охране, — напомнила Лера, — не имея кулака.

— Я тогда имел. Не перебивай, женщина, а то мысль потеряю, у меня она одна на все уцелевшие извилины.

Стас сел обратно на ящик с минералкой и слушал с открытым ртом. Котя запрыгнул на прилавок и уставился на банку не мигая. Толик покосился на него, но продолжил.

— Назвали эту богадельню «усадьбой». По факту чистый самозахват земли, у меня свояк в кадастре работал, он бы подтвердил, если б не спился. Свет они воруют напрямую от заводской подстанции, мимо счётчиков. У нас в гаражах из-за них напряжение до ста шестидесяти падало, у мужиков сварка не тянула. Ты понимаешь, какая это подлость? Люди выхлопную трубу заварить не могут, а эти там благовония жгут. Из окон перло так, что…

— Дальше, — сказал я, потому что мне, честно говоря, стало интересно.

— Старшая у них Илтани. Чистая зампрефекта по повадкам. Белый костюмчик, морда кирпичом, идёт, даже грязь к ботинкам не липнет. По-любому на откатах сидит. Кто ещё себе позволит в белом ходить в нашем районе? У нас в белом только «скорая» ездит, и та серая через неделю.

— Она не касается пола, — вставила Лера негромко. — Каблуки висят в паре миллиметров над землёй. Это все знают, кто хоть раз её видел.

— Ага, так и есть. — Толик скривился. — Там Пустота под каблуком. Я лично под стол заглядывал, у неё ноги всегда чисто на воздухе стоят.

Тишина в ларьке стала такой, что было слышно, как гудит холодильник.

Лера отлепилась от стеллажа, подошла к прилавку и наклонилась к банке. Говорила она очень медленно, с расстановкой, как говорят с человеком, стоящим на краю крыши.