Зрачки Старшей сузились до игольного острия.

— Шамхат, — сказала она, не поднимая головы. — Подойди.

Шамхат подошла. Заглянула через плечо, увидела ту же пустоту и озадаченно захлопала ресницами.

— Ты не сказала, — медленно проговорила Илтани, — что мальчик продал тебе товар со склада, которого не существует на чертежах.

— На каких чертежах?

— На украденных чертежах Узла. Тех, что у меня в сейфе. Я смотрела их позавчера. Склад в ширину двадцать один человеческий шаг. Плюс-минус два, если Магазин в настроении.

Шамхат хлопнула ресницами ещё раз.

— Он бегал, — вспомнила она. — Долго бегал. Я думала, просто не может найти что-то. Он такой… запыхавшийся вернулся. Растерянный. Мне даже понравилось.

— Он бегал куда больше, чем двадцать один шаг. — Илтани сложила чек вдвое, потом ещё. — Возможно, раз в десять больше, и сам того не заметил. И то, что лежало на этих лишних новых шагах, он пробил тебе как обычный товар. По цене неликвида. С НДС.

— И что это значит?

Илтани не ответила сразу. Чек, сложенный в узкую полоску, исчез в белоснежном рукаве костюма, без шва и края, как исчезает в этом доме всё, что Старшая решила оставить себе.

— Редкому кассиру удаётся заставить Магазин расширяться, — произнесла она наконец, — За тысячи лет я слышала лишь о дюжине случаев. Магазин при этом был минимум на пятом уровне, и Директор потом долго лечил стены. А тут, — она посмотрела на рукав таким жгучим взглядом, будто чек мог оттуда возразить, — первый уровень. Мальчишка в синей жилетке и три недели стажа. Он заставил Магазин расшириться под Черную Пятницу. И скорей всего сам этого не понял.

Гостиная слушала. Даже Эрранти прекратила хрустеть сухариками.

— Я была права насчёт мальчика, — Илтани чуть склонила голову набок. Золотые цепочки в причёске качнулись. — Он не просто еда. Он… воистину интересен.

— Он мой, — напомнила Шамхат. — Чур.

— Всего лишь гнилая мерзость, — вставила Килили от окна.

— Он гений, — прохрустела Эрранти. — Я к нему лично заскочу, проверю яйца на прочность.

«Он умрёт», — прошелестела Намтару.

Илтани обвела сестёр взглядом и повернулась к столу с бумагами. Чек в рукаве больше не шуршал, но Гоша мог бы поклясться, что видел, как манжет на секунду чуть просветился золотом. Как будто там, внутри, кто-то ещё дописывал строчку.

— Шамхат, — сказала Старшая, не оборачиваясь. — В следующий раз бери с собой рулетку. И считай его шаги.

— А чаевые? — слабо донеслось с софы. — Мальчику. Мы же договорились…

— Каруми, тс-с-с-с-с. Лежи.

— Лежу. — Пауза, звяк упавшего браслета. — Илтани. Приложи мне чек к пояснице. Пожалуйста. Только чек. Я ничего не буду с ним делать. Я только погреюсь…

Гоша полез на стремянку. Люстра, старая подруга, ждала его наверху, а ждать, что будет дальше, он не хотел.

Шамхат уже допивала второй бокал, когда вдруг замерла с ним на полдороге ко рту и хлопнула себя по лбу.

— Ой. Сестрёнки. Я же самое главное забыла!

— Подарок для меня? — с надеждой спросила Каруми с софы.

— Для нас всех. Соль.

Слово упало в гостиную, как камень в пруд. Хруст сухариков прервался на середине. Экемми перестала нюхать ёлочку. Даже Каруми перестала стекать и как-то подобралась, насколько может подобраться холодец.

Шамхат щёлкнула пальцами. Гоша метнулся в прихожую и вернулся с двумя слугами и ношей. На стол лёг холщовый мешок, туго перевязанный, а рядом с ним коробочка. Плоская, из-под конфет, с чужой надписью на крышке.

— Восемь мер, — Шамхат развязала мешок. Внутри блеснула соль, серая, крупная, будто с морского дна подняли. — Точно как ты просила, Старшая. Мальчик отмерял сам. Спросил, кому нужно столько соли в одни руки, я ответила, что засолка. Он сказал: «Понял, шинкуете, полагаю, не капусту…», и больше вопросов не задавал.

Коробку она открыла следом. На вате лежали иглы. Серебряные, длинные, тонкие, штук тридцать, от самой короткой до такой, которой можно было бы прошить учебник по сопромату вместе с преподавателем.

— Он их из-под прилавка достал, Килили, — добавила Шамхат. — Не спросил, для вышивания или для кого.

Илтани отложила бумаги. Килили чуть наклонила голову.

Настроение в гостиной изменилось так, как меняется погода перед грозой: ничего пока не стряслось, но у Гоши уже заныли пломбы, и он на всякий случай спустился со стремянки.

— Наконец-то, — сказала Старшая. — Каруми, вставай.

— И-и-и-и… — она попыталась пошевелить ногой. — Не могу.

— Тогда лежи с достоинством. Эрранти, отойди от камина, ты нам нужна тёплой, а не горячей. Килили, разминай пальцы. Экемми, сними уже с себя эту ёлку.

— Это оберег, — насупилась та, словно маленькая девочка, у которой хотят отобрать новую игрушку.

— Обычная картонка, отключи свои инстинкты. Гоша, глину.

Гоша побледнел, но пошёл. Он знал, где лежит глина. В погребе, в ящике под замком, и Гоша дважды в год менял под ящиком газету, чтобы не протекло. Ящик за двенадцать лет открывали трижды. После первого раза в доме исчезла горничная. После второго исчез город на Балканах, но то были лишь слухи.

После третьего раза… а третьего, кажется, и не было никогда.

Пока он ходил, Илтани распорядилась солью.

— Семь мер под порог. Не внутрь, не снаружи, — бормотала она, расхаживая по комнате и разбрасывая повсюду соль. — Пусть полежат, пока лепим.

— А восьмую?

— Восьмую сюда, в чашу.

Слуги понесли соль к дверям. Килили молча сняла перчатки и повесила их на подлокотник, чернильные пятна на правой всё ещё шевелились. Эрранти пересела на дальний стул, сжала руки в латексе и стала похожа на недовольную школьницу, которую попросили не мешать.

— Маклу? — тихо спросила Шамхат.

— Маклу, — подтвердила Илтани. — Только жечь пока не будем. У Килили есть задумка интереснее.

Особняк, которого нет на карте

Гоша вернулся с подносом, на котором лежал ком глины размером с человеческую голову. Сырой, тёмный, влажный.

Запах наполнил комнату. Мокрая земля, гниющие венки, тот сладковатый привкус, что стоит над свежими ямами в ноябре у берегов Тигра. Экемми принюхалась было по привычке, но передумала и спрятала нос в воротник.

Илтани закатала белые рукава до локтя. И опустила руки в глину.

Лепила она молча. Гоша за двенадцать лет видел Старшую разной. Видел, как она одним движением брови складывала пополам автомобиль вместе с куском проспекта. Видел, как она час не моргая гипнотизировала лот на аукционе, и тот сам приезжал к ней на каминную полку.

А то, как она заваривала чай, было страшнее всего, потому что чай получался идеальный.

Но такой сосредоточенной, как сейчас, он её не видел.

Пальцы Старшей двигались, как у ювелира и как у мясника сразу. Глина под ними мялась без сопротивления и ложилась туда, куда велено… а куда не велено, не ложилась.

Сперва вышел прямоугольник. Высокий, узкий, в девять полосок, которые Илтани прочертила ногтем одну под другой. Окна она продавила, ряд за рядом, одинаковые, тёмные, и глина под ногтем чуть темнела, будто внутри окон уже кто-то выключил свет.

Перед прямоугольником вырос порог. Широкий, тяжёлый, с двумя приплюснутыми колоннами по бокам, каких уже лет пятьдесят никто не строит.

— Пастух приходил, — сказала Илтани в глину.

Никто не переспросил.

— Пришёл к мальчику на порог, посмотрел жёлтым глазом и ушёл. Псу мало клуба, он кусает всех подряд, и уже сунул нос к прилавку. Профессор… — ноготь прорезал длинную канавку, — Профессор копит студентов. Стягивает их в свой подвал, как белка орехи, и думает, что мы не считаем.

Рядом с высоким корпусом вырос второй. Низкий, длинный, в два этажа. Этот Илтани лепила иначе, крупными мазками, и стенки выходили толстые, как у старой кладки. Окна прорезала узкие, точно бойницы.