Между двумя корпусами она протянула переход. Тонкий, хрупкий, на уровне третьей полоски. Мостик, который вроде бы соединяет, а на деле висит и дрожит от любого сквозняка.

— Пришло время, — Илтани разгладила переход мизинцем, — напомнить Третьему Риму, у кого тут право первородства. Вавилон стоял, когда в лесах у этой реки ещё волки выли. Вавилон будет стоять и после.

С краю, чуть в стороне, вырос последний кусок. Башня, глухая, без окон вовсе. Илтани вылепила её тремя движениями и больше к ней не притронулась, будто трогать её лишний раз было неприятно даже ей.

Пальцы вышли из глины чистыми. Ни следа под ногтями, словно грязь боялась осквернять плоть Старшей Крови.

— Готово, — сказала она.

На подносе стояло здание. Высокий серый ящик и длинный низкий сарай, стеклянный мостик между ними и слепая башня в стороне. Маленькое, с ладонь, но такое точное, что казалось, если наклониться, разглядишь надписи на ступеньках.

И в этот момент запах сменился.

Влага и сырость ушли. На их место пришёл мел. Обычный, школьный, тот, что скрипит по доске и остаётся на рукаве. За мелом потянуло старой бумагой, пылью с верхних полок, ещё чем-то тёплым и электрическим, как из-за гудящего системного блока.

А ещё, если принюхаться, сосисками в тесте.

Гоша принюхался. Гоша не ел с утра, и от этого запаха ему на секунду стало тоскливо и захотелось домой.

— Оно живое, — сказала Экемми из своего белоснежного воротника. Тихо и без аппетита.

Белый и пушистый воротник на глазах начал расти и увеличиваться в размере. Без видимой причины.

— Оно давно живое, — Илтани вытерла руки о полотенце, которое Гоша подал и при этом сам не помнил, как. — Килили.

Килили встала.

Шляпу она оставила в кресле. Вуаль подняла, и Гоша немедленно уставился на носки собственных ботинок, потому что на лицо Килили смотреть было нельзя. Успел заметить только, что глаза сегодня синие. Холодные, с чёрными стрелками.

Последний год у госпожи Килили были только такие глаза.

Слуги как раз вернулись от дверей с чашей, куда собрали назад всю рассыпанную соль. Соль осталась на вид та же, но что-то с ней сделалось. Крупинки потемнели по краю, будто каждая за десять минут под порогом успела повидать, кто входил в дом, а кто выходил.

— Соль из-под порога знает, где внутри и где снаружи, — Илтани кивнула на чашу. — Пусть покажет и ему.

Килили выбрала иглу. Не самую длинную, среднюю, размером с указательный палец. Окунула в соль до половины, повернула, вынула. Соль осталась на серебре тонкой коркой.

Потом подошла к подносу.

Иглу она держала как хирург, тремя пальцами, локоть на весу. Остриё коснулось крыши высокого корпуса, ровно посередине.

Пошло вниз, медленно. Глина хрустела. Не так, как хрустит земля, а как хрустит мелок, когда его давят в кулаке. Килили вводила иглу миллиметр за миллиметром, останавливалась, чуть поворачивала, слушала и шла дальше.

— Первый этаж, — сказала она через минуту. — Пусто. Второй… тоже. Третий. Тут кто-то не спал три ночи. Четвёртый.

Игла вошла ещё на волос.

— Четвёртый полный, — Килили наклонила голову. — Там сидят. Много. Рядами. И боятся.

— Чего? — спросила Шамхат.

— Что их вычеркнут.

Игла ушла до половины, и из прокола потекло. Выступила капля чего-то чёрного, густого, как смола, и медленно поползла по серебру иглы вверх.

Чернила?

Они добрались до середины. Капля упала на поднос и растеклась. Но растеклась не пятном. Гоша, стоявший в шести шагах, отчётливо видел, как чёрное ложится углами и чертами, как выводится дробь, за дробью тянется знак интеграла, а под интегралом появляется значок, которого Гоша не знал, потому что бросил институт на втором курсе.

Формулы дышали. Дроби пульсировали, будто пытались сократиться сами. Одна из них дошла до знака «равно», замерла, и Гоша готов был поклясться, что она ждёт ответа.

Никто не двигался.

Эрранти сжала кулаки, и под латексом мигнуло оранжевым, но она сама зажала правую руку левой и сидела так. Каруми приподнялась на локте и смотрела, забыв про поясницу. Намтару молчала, и в этом молчании впервые за утро не было скуки.

Килили вынула иглу. Чёрная, вся в чернилах, она вышла с мокрым звуком, как из живого.

Вторую иглу она выбрала подлиннее. И теперь целилась не в крышу, а в купол над главным входом, в тот приплюснутый холмик между колоннами, где в настоящем здании висит, наверное, герб, или часы, или ещё что-нибудь важное.

Остриё коснулось глины.

И глина не пустила.

Гоша услышал это раньше, чем увидел. Тонкий, жалобный скрип металла, который упёрся во что-то, чего быть не должно. Килили нажала. Игла выгнулась дугой, серебро побелело на сгибе.

Под остриём глина стала камнем. Не затвердела, а стала, сразу, на всю глубину, как будто внутри макета кто-то повернул ключ.

Килили нажала ещё раз. Игла скрипнула и погнулась совсем, уголком, как скрепка.

— Он забаррикадировался, — прошипела она, и в её голосе прорезалось то, чего сёстры не слышали от неё десятилетиями: злость. — Изнутри. Илтани, там столько слоёв паранойи, что можно резать и продавать кусками. Он там, как в бункере, и каждую ночь докладывает ещё кирпич.

— Ничего, — Илтани улыбнулась. Не губами, глазами. — Сделанного достаточно. Отличная работа, сестрёнка.

— Я не закончила.

— Ты закончила. Теперь позволь мне.

Килили поджала губы, но отступила на шаг. Гнутую иглу она не бросила, а сунула за манжет, себе. Гоша заметил и решил, что об этом не думает.

Илтани выбрала самую длинную.

Ту, что лежала в коробке отдельно, и была длиннее ладони. Шамхат покупала её, глядя мальчику в глаза, и мальчик глаз не отвёл. Игла тогда легла на прилавок с чистым звоном, и терминал, кажется, довольно заурчал.

Старшая опустила её в соль целиком. Держала долго, пока соль вся не потемнела.

— Мы посмотрели, что у него на крыше, — сказала она. — И поскреблись в дверь. А теперь посмотрим, что он прячет в погребе.

Иглу она вогнала одним движением.

В основание, в стык между высоким корпусом и низким, в самый низ, туда, где макет стоял на подносе и где у настоящего здания лежал бы фундамент.

Звук был омерзительный.

Гоша слышал, как ломается камень. Слышал, как рвётся металл, как хрустит кость, как трещит лёд в марте. Ничего похожего. Это был влажный, глубокий хруст, с чмоканьем, как если проткнуть тяжёлый кокон и попасть во что-то живое, что там дозревает.

А потом макет затрясся.

Мелко, часто, всей своей глиняной массой. Окна в высоком корпусе дрожали, и Гоше показалось, что за ними что-то мельтешит. Стеклянный мостик между корпусами качался, вот-вот сорвётся. Только глухая башня стояла как вкопанная, и от неё по подносу пошла трещина.

Соль вокруг основания почернела. Кольцом, ровно, как выгорает трава вокруг места, куда что-то пылающее упало с неба.

Из прокола зашипело.

Оттуда, где вошла игла, выползло нечто тонкое и чёрное. С мизинец длиной, гибкое, сплетённое как будто из тех же чернил, что растеклись формулами по подносу. Оно приподнялось, качнулось и вслепую потянулось к пальцу Илтани.

Старшая руку не убрала.

Отросток коснулся соли на её коже и сгорел. Без огня, с шипением, свернулся в чёрный узелок и осыпался пеплом на поднос. Пепел лёг ровно в одну из формул, туда, где та ждала ответа после знака «равно».

Формула перестала пульсировать.

В гостиной стало очень тихо. Даже крошки сухариков под ногами у Эрранти, кажется, притихли.

Первой заговорила Экемми. Она высунула лицо из воротника целиком, чего не делала с падения Константинополя, и смотрела на поднос без своей ленивой поволоки.

Белый воротник разросся настолько, что скрыл все тело Экемми вместе с платьем. Теперь он скорее напоминал дорогую шубу.

— Илтани, — прошептала она. — Илтани, страхи людские текут, они как компот. А это… — Экемми невольно провела языком по губам и, кажется, сама этого не заметила. — Там что-то огромное выращивают. Не для себя, оно в него уже не поместится. Для кого-то ещё.