Вика стояла и смотрела. Потом посмотрела на меня. Потом снова на пол.

— Его пнули, — сказала она. И повторила громче, для себя: — Его кто-то пнул. В давке. Там щель у стекла, он туда улетел. Да, точно.

Щели у стекла на этом мосту не было никогда, стык там залили бетоном ещё при Брежневе. Но я промолчал. Лера тоже. Мы стояли и смотрели, как она нагибается, шарит вдоль стены, злится всё сильнее, и как у неё начинают блестеть глаза.

— Он был новый, — сказала Вика уже тихо. Слезы держались на краю, и она держала их изо всех сил, потому что Настя и Маша рядом. — Мне его в сентябре подарили. Ты понимаешь, дебил, что ты сделал?

Я понимал, что сделал. Просто объяснить это у меня не получилось бы даже за три пачки хорошего чая.

— Прости, Вика, — сказал я. — Толпа.

Она посмотрела на меня так, будто теперь навсегда запомнила моё лицо, куртку и цену куртки.

— Пока не вернешь, — процедила она. — Я от тебя не отвяжусь!

Потом развернулась и пошла к Литейке, а подружки побежали за ней, на ходу оглядываясь на меня с смешанным выражением. У Насти на лице читалось «ну ты и придурок», у Маши, кажется, что-то другое. Неразборчивое.

В этот раз они избрали маршрут, свободный от соли. Ну хоть какой-то плюс.

Но стоило им отойти подальше, как из-под пола снова выступила соль, блокируя нам проход.

Вот блин… Придется закрывать глаза, чего в такой толпе делать очень не хотелось.

Лера протянула мне руку и рывком подняла с пола.

— Спину не отбил?

— Нет. Даже не ноет. Отмечу в дневнике как аномалию.

— Отлично. Десять шагов, — сказала она. — Глаза закрыть, мальчики. И не спорьте!

Я закрыл глаза. Взял за локоть Стаса, который так и стоял в потёмках, крепко и надёжно, и пошёл. Под подошвами хрустела соль, стекло гудело от ветра, а пол под нами лежал ровный, гладкий.

И очень сытый.

Первые три шага я считал вслух, потому что Стас требовал доказательств, что мы вообще движемся.

— Четыре, — сказал я. — Пять. Стас, если ты сейчас откроешь глаза, я тебе их закрою обратно, без твоего «да, конечно».

— Не открываю! Я вообще не хочу их открывать, я бы так до пенсии ходил.

Под подошвами хрустела соль. Слева гудело стекло, справа кто-то ржал и снимал нас на телефон, а в спину кто-то толкался. Идти вслепую сквозь толпу оказалось примерно так же уютно, как идти вслепую сквозь джунгли.

На шестом шаге кто-то взял меня за свободную руку.

Ладонь показалась мне маленькой, детской почти, и ледяной, будто её держали в морозилке рядом с пельменями. Пальцы вцепились в мои не сильно, но цепко, так держатся за поручень в автобусе, когда водитель тормозит на повороте.

Какая-то студентка, решил я. Первокурсница, услышала про десять шагов, испугалась и схватилась за ближайшую руку.

Молодец, девочка. Одна из полутора тысяч вычленила верную инфу.

Я сжал ладонь в ответ и потянул её вперёд вместе с собой.

— Семь. Восемь.

У самого уха, тихо, так что сквозь гул моста я едва расслышал, кто-то выдохнул:

— Спасибо…

— Девять. Не за что. Десять.

Я открыл глаза.

Мост кончился. Впереди начиналась Литейка, красный кирпич, узкие окна, а прямо перед носом стояла Лера и смотрела на меня с тем выражением, с каким проверяют, все ли пальцы у меня на месте.

Слева Стас, зажмурив глаза, с тряпкой у груди.

Справа никого.

Я поднял правую руку. Пустая. Пальцы ещё помнили чужой холод, будто я подержал жестянку с колой, и я даже успел покрутить головой в поисках маленькой фигурки в толпе. Толпа состояла из рюкзаков и спин. Никаких первокурсниц с ледяными ладошками.

— Ты кого ищешь? — спросила Лера.

— Э-э-э… Кто-то мне «спасибо» сказал.

— За что?

— За то, что провёл.

Она перевела взгляд на мою пустую руку, потом на мост, потом снова на меня. Ничего не сказала. Просто взяла Стаса под другой локоть, и мы пошли дальше.

Я сунул правую руку в карман и там сжал в кулак, потому что она не желала согреваться.

…Литейку мы пролетели быстро, по узкой лестнице вниз, мимо деканата с распахнутой дверью, где какая-то тётенька орала в трубку «по инструкции, по инструкции же!». Дубовые двери здесь были поменьше, чем в главном корпусе, и в них уже не толкались, а вываливались.

Мы вывалились вместе со всеми.

Холодный декабрьский воздух ударил в лицо, и первое, что я услышал снаружи, было ржание. Не лошадиное, но близко, студенческое.

Студенты стояли кучками вдоль дорожки, курили, парили клубничным вейпом и ржали, потому что пары отменили, а больше ничего в этой жизни для счастья не требовалось.

— Ребят, у меня физра слетела! Я год этого ждал!

— Кто-то на лекции по матану так испугался, что здание подпалил, легенда.

— Респект таким парням.

Вдоль ограды стояли три пожарные машины и две скорые. Мужики в оранжевых куртках разматывали рукава с той неспешностью, с какой разматывают рукава люди, которые уже поняли, что их услуги здесь особо не нужны. Полицейская «Гранта» мигала синим у ворот, никого задерживать не спешили.

Из окон третьего этажа главного корпуса тянулся дым. Жидкий, серый, не дым даже, а будто кто-то забыл выключить чайник в кабинете.

Я поднял голову и окинул Грошку взглядом целиком.

И понял, почему Стас у меня под локтем перестал дышать.

Народ вокруг тоже смотрел на здание и снимал. Я слышал разговорчики.

— Смотри, из-за пожара смог какой-то, свет так преломляется, прикольно.

— Да не, там верняк фундамент поплыл. Оно просело, видишь? Реально криво стоит, я вчера ещё заметил.

— Мам, да я норм, тут просто корпус горит… нет, это не я, я на улице, всё, пока.

Фундамент у них поплыл, пф-ф-ф-ф. Хорошая версия. Я бы её тоже оставил, если бы мог.

Главный корпус дышал. Бетон на уровне четвёртого этажа ходил волнами, мерно и тяжко, как бок огромного животного, которое загнали и оно лежит и не может отдышаться. Окна аудитории четыреста два на каждом вдохе вспучивались наружу и втягивались обратно, и стекло при этом не билось.

Поверх всего здания, от крыши до крыльца, лежали цепи. Не железные, а из формул. Длинные белые строчки, знаки, дроби, скобки, они опутывали корпус, перехлёстывали углы, стягивали этажи, и там, где строчка натягивалась туго, из бетона выступала белая соль. Кто-то пытался удержать девятиэтажку от того, чтобы она разошлась по швам. Держал её тем, что умел лучше всего: математикой, этой бессердечной сукой.

А с неба шли иглы.

Я не сразу понял, что это. Сначала показалось, солнечные лучи сквозь облака, серебристые, тонкие. Потом глаз поймал масштаб. Каждая игла была толщиной с трамвай, и уходила вверх дальше, чем облака, дальше, чем я вообще готов был смотреть. Одна пронзала крышу Грошки насквозь, точно в том месте, где должен был быть машинный зал лифтов. Вторая входила в землю у самого основания, у крыльца, в фундамент, и там, где она входила, асфальт по краям белел и крошился инеем.

Ещё две висели в воздухе, ещё не опущенные. Ждали.

А снизу, из-под фундамента, навстречу иглам тянулись корни. Чёрные, глянцевые, толщиной с несущую колонну. Они выбирались из подвальных окон Литейки, из-под крыльца, из вентиляционных шахт, оплетали стены, обвивали цепи из формул, и всё это вместе выглядело так, будто дерево и удавка договорились удержать один и тот же дом.

По корням бежали уравнения. Мелкие, белые, как меловая пыль.

— Крот, — очень тихо сказал Стас.

— Да.

— Это тоже не проектор?

— Стас, для проектора нужен экран. Покажи мне экран.

Стас стоял, задрав голову, приоткрыв рот, и, кажется, впервые за двадцать лет смотрел на что-то, не прикидывая, как это будет выглядеть в сторис.

Лера рядом крутила серебряное кольцо на большом пальце. Быстро, круг за кругом.

— Сёстры бьют сверху, — сказала она. — Он снизу. Здание между.