— Или его перекрыли чем-то тяжелее. Проверь своё.

Лист А4 в кармане куртки помялся так, что я разворачивал его чуть ли не в четыре руки. Клинопись и формулы пропали. Осталась ровная печать, как из принтера на кассе.

Правил на листе стало три.

«1. Если на полу рассыпана белая пыль или соль, идите. Если пыль чернеет, перешагивайте. Если пыль или чернила складываются в формулы, закройте глаза и сделайте вслепую десять шагов».

«2. Стеклянный мост не выдерживает веса лжи. Во время перехода не обещайте ничего, чего не собираетесь выполнить».

«3. Не поднимайте упавшее, если вам дороги пальцы. Пол сейчас очень голодный».

Лера дочитала через моё плечо и подняла брови.

— Второе мне нравится. Значит, на мосту ты будешь молчать.

— Я вообще редко обещаю. Обещания это дорого.

— Три минуты назад ты пообещал Стасу всё рассказать внизу.

— Это рабочая версия, а не обещание. Есть разница. Юридическая.

Она чуть улыбнулась уголком рта. Стас между нами не улыбнулся, он вчитывался в лист, и в глазах у него плавало что-то очень далёкое.

— «Пол голодный», — прошептал он. — Крот, пол голодный. Это как пол-лава, только голодный? Я по нему… на нём стою!

— Стас, ты по нему уже двадцать лет стоишь. Просто раньше не читал инструкцию.

Мы двинулись в поток, на мост. И вот тут со мной случилось то, что я потом пытался списать на недосып, но не смог.

Толпа шла мимо, бесконечная, мокрые куртки, рюкзаки, вейпы в зубах. И стоило кому-то протиснуться рядом, как у меня в голове всплывала цифра. Не в рублях. Совсем не в рублях.

Первокурсник в пуховике, ржёт в телефон. Год памяти, любой на выбор. Девочка с косичками, прижимает к себе папку. Три капли крови и один разговор с матерью, который она откладывает. Парень с кафедры логистики, знакомое лицо, вечно списывает у меня лабы. Полгода сна, ровно, без сдачи.

Цены выскакивали сами, как ценники на кассе, когда сканер срабатывает раньше, чем ты подносишь товар. И я знал, что они верные. Не догадывался, а знал, с той же уверенностью, с какой знаю, что пачка «Явы» стоит двести десять.

Я тряхнул головой.

Цифры мигнули и погасли. Люди снова стали людьми: мокрые, злые, опаздывающие. Никаких ценников.

Что это было? Квас? Ночью, в Чёрную пятницу, я не выпил положенную порцию в три тридцать три, замотался, забыл. Может, аномальное пойло так работает на отмене: пропустил дозу, и мир на минуту показывает тебе изнанку прайс-листа.

Или это вообще Магазин. Терминал признал меня своим не за красивые глаза, и я знал это, просто предпочитал не вспоминать.

— Денис.

Лера смотрела на меня. Не как обычно, вскользь, а прямо в лицо, и рука её лежала на кулоне.

— Что?

— У тебя глаза. Зрачки. Секунду назад были…

Она не договорила. Присмотрелась ещё раз, покачала головой.

— Уже нет. Потом обсудим.

— Мне не нравится слово «потом».

— Мне не нравится слово «зрачки». Иди.

Пальцы сами полезли под воротник, к значку. С Ильичом у нас договорённость: он меня прикрывает, я его протираю. И если что-то рядом смотрит на меня слишком внимательно, он первый намекнёт.

Значок под пальцами оказался шершавым.

Я вытащил его на свет, заслонив от чужих взглядов ладонью, и внутри у меня что-то тихо просело. «Ржавчина» покрыла звезду целиком, от луча до луча, толстым рыжим слоем, какого на алюминии по всем законам не бывает. Лица не осталось совсем. Ни ухмылки, ни лысины, только рыжая шершавая корка, сквозь которую лишь угадывался овал.

— Ильич, ты чего, — пробормотал я.

Ответить он, разумеется, не мог. Но обычно значок лишь слегка ржавел, а тут он захлебнулся. Значит, вокруг нас сейчас плавало столько дряни, что вождя просто затопило с головой.

Я вернул его под воротник. Пусть переваривает. Ильич и не таких хавал.

На мосту дуло, как всегда. За стеклом торчала труба ТЭЦ, внизу ржавели тупиковые пути, и на всё это никто не смотрел, потому что все смотрели в телефоны. Стекло гудело от ветра и от сотен ног.

А по линолеуму, вдоль стен и между подошвами, лежала белая пыль. Соль. Она хрустела, крошилась, и на моих глазах начинала темнеть.

Не вся, полосами. Как будто кто-то проводил пальцем по белому, и там, где провёл, оставалась тушь. Глянцевая, странно знакомая.

Потом тушь пошевелилась и начала складываться.

Скобка. Знак интеграла, длинный и красивый, будто выписанный старым преподавателем на трёхсекционной доске. Дробная черта. Ещё скобка.

Формула росла под ногами толпы, тянулась поперёк моста, и никто не смотрел вниз.

— Глаза закрыть! — заорал я. — Все, кто идёт, глаза закрыть и десять шагов вперёд!

Разумеется, на меня всем было пофиг.

— Закройте глаза! — Лера умела кричать так, что некоторые люди начали оборачиваться. — Десять шагов вслепую, не смотреть на пол!

Кто-то заржал. Какой-то умник поднял телефон и стал снимать, явно готовя подпись «психи в Промтехе после сирены». Первокурсник в пуховике, тот самый, который стоил год памяти, покрутил пальцем у виска и пошёл дальше, глядя точно себе под ноги.

Стас между нами глаза закрыл сразу и намертво, как ребёнок в комнате страха.

— Я не смотрю, — доложил он. — Крот, я не смотрю, веди. Я впитываю, как ни на одной из лекций.

— Веду.

Чуть впереди в толпе мелькнуло знакомое каре. Вика шла с подружками, что-то громко рассказывала, размахивая рукой с телефоном, и следы её ботинок ложились аккурат на растущий интеграл.

Телефон вылетел у неё из руки на середине жеста.

Вылетел и лёг экраном вниз на пол, ровно между двумя скобками.

Она даже не выругалась, просто наклонилась. Так наклоняются за телефоном тысячу раз в жизни, не думая, потому что других вариантов не бывает.

А линолеум под айфоном поплыл.

Я видел это ясно, до отвращения ясно. Пол вокруг телефона потерял блеск, размягчился, стал похож на мазут. И потянулся вверх. Медленно, ласково, как тянется к руке хорошо прикормленная собака.

Вика уже касалась пальцами корпуса.

Я дёрнулся к ней сквозь двоих людей, отпустив Стаса, ухватил её за плечо и рванул на себя. Резко, всем весом, как хватают ящик, который сейчас упадёт на ногу.

Кто-то поставил мне подножку. Случайно или нарочно, не знаю: чья-то ступня оказалась ровно там, где должна была стоять моя. Я потерял равновесие, попытался удержать нас обоих и понял, что не удержу.

Спина встретилась с линолеумом так, что из меня вышел весь воздух разом.

Сверху со сдавленным писком приземлилась Вика. Лицом мне в шею, коленями куда попало, локтем в рёбра. Каре съехало ей на глаза, чокер ушёл куда-то набок, и на пару секунд мы оба лежали неподвижно, потому что ни у одного из нас не было готового сценария на такой случай.

Вика подняла голову и заморгала.

Я лежал, хватал ртом воздух, смотрел в потолок стеклянной галереи и думал о том, что поясница, вопреки всем ожиданиям, не ноет. Наверное, побочка от адреналина.

Над нами возникла Лера. Стояла она с таким лицом, какое бывает у человека, который ещё секунду назад знал, что делать, и вдруг забыл.

За её спиной Настя и Маша прижимали ладони ко ртам и, судя по трясущимся плечам, хихикали.

— Ну наконец-то, — донеслось от Маши. — А то их брачные игры в ненависть уже надоели.

— Стас, можешь открыть глаза, — сказала Лера сухо. — Тут уже безопасно. Более или менее.

Стас, не убирая ладони от лица, раздвинул пальцы, посмотрел на нас с Викой и снова закрыл.

— Не, я лучше так.

Вика очнулась. Оттолкнулась от меня обеими руками, (рёбра болезненно заныли), вскочила и заорала так, что снимавший умник машинально повернул на неё камеру.

— Ты больной⁈ Ты вообще больной, Кротов⁈ Мой айфон!

Обернулась к тому месту, где он лежал.

Пол там был ровный. Гладкий, тускло-серый, с прежней мастикой в трещинах, и на нём никакого телефона не было. Даже соль вокруг рассыпалась в ровный белый круг, будто её аккуратно разгладили ладонью.