Тело сработало раньше головы. Рука сама поехала в карман куртки, где лежал мультитул, и пальцы легли на его холодную ребристую поверхность.

— Сергунька достал катану? — спросил я быстро. Картинка встала перед глазами сама: неон переключается на багровый, мелькают чернильные щупальца, и зелёный дождевик среди них с пластиковой игрушкой за триста рублей. — Резал батину охрану? Кровь была?

Стас всхлипнул и замотал головой так, что тряпка упала ему на колени.

— Наоборот…

Мы с Лерой снова переглянулись. Слово повисло в воздухе, и я не понимал, куда его пристроить. Наоборот… чему? Или кому? Или куда?

Лера присела на корточки, чтобы оказаться на уровне его лица, и спросила осторожно, как спрашивают у пострадавших:

— Батя устроил разгром в клубе и вынес Серёгу?

Стас поднял на неё глаза. Губы у него задрожали по-настоящему, как у ребёнка, у которого сломали игрушку прямо в день рождения.

— Хуже, — простонал он. — Хуже!

Мы оба замолчали и уставились на него. Народ продолжал обтекать нас по ступенькам, кто-то задел меня рюкзаком, где-то наверху хлопнула дверь.

— Стас, — сказала Лера мягко, как разговаривают с человеком, замершем на краю карниза. — «Хуже» в каком именно смысле?

Стас шумно втянул воздух, подобрал с колен тряпку и начал снова разглаживать её на бедре, как будто она помогала ему думать.

— Короче. Я бате написал… ну типа, что я в заложниках, что меня в рабы записали, убираться заставляют, всё такое. Ну и ночью он подрулил. Три «Гелика». Чёрные, с мигалкой на первом, чтоб пацаны на шлагбаумах не тупили. — Он всхлипнул, но в голосе на секунду прорезалась гордость. — Выходят шкафы, все лысые, штук восемь. Батя впереди. Заваливаются внутрь через ту гермуху, кто-то ему карточку сунул, не знаю, откуда взял.

— И охрана их пропустила? — уточнила Лера. — С тремя джипами и восемью шкафами?

— Да они не как охрана заходили, а как в баню! Батя ещё на входе кричит: «Где тут главный? Кто моего звездюка в рабство взял⁈» На весь зал, поверх музыки. А там ведь музыка в голове играет, а не из колонок, и он всё равно её перекричал.

Я мысленно снял шляпу. Перекричать то лютое дарк-электро, которое прёт напрямую в мозг, мог только человек, переживший лихие девяностые.

— Выходит Сергунька, — продолжал Стас, и лицо его снова поплыло. — В фартуке, прикинь? В фартуке в фиолетовых брызгах, и катану даже не взял. Улыбается. И такой: «О, Александр Борисович, какая честь. Проходите в вип-переговорную, есть тема по франшизе».

В фиолетовых брызгах, значит… а в прошлый раз брызги были синие. Кого-то новенького оприходовал?

— По франшизе, — сказал я вслух.

— По франшизе! — Стас всплеснул тряпкой. — Батя аж притормозил. Он же на «Гелике» приехал жопу рвать, а его на переговоры зовут. Ну, он бровью дёрнул и пошёл. Шкафов оставил у бара, им там налили чего-то, и они целый час стояли с бокалами, как на выставке.

Лера покосилась на меня. Я понял, о чём она: восемь лысых шкафов с бокалами у той стойки, где меню начинается с «года памяти».

Не удивлюсь, если утром в трёх «Геликах» домой уехали люди, которые не помнят, как их зовут, зато уверенные, что отлично натусили.

— И что дальше? — спросила она. — Он с батей там заперся и отравил квасом?

Стас замотал головой так, что укладка окончательно рассыпалась.

— Они там час сидели! Целый час! Я во второй комнате был, полы драил, у меня руки сами драят, я даже остановиться не могу, стою и слышу, как за дверью тихо. Думал, всё, сейчас стреляться будут, у бати ствол в кобуре, у Сергуньки катана. Прикидываю уже, кому первому звонить. — Голос его пошёл вверх, к скулению. — А они выходят… обнимаются! Батя ему сигару прикуривает! Своей зажигалкой, золотой, которую никому в руки не даёт!

Он уронил лицо в ладони.

— Стас, — сказал я осторожно. — А о чём они говорили-то? Ты же слышал.

— Да, слышал. Через… э-э-э… — он сделал короткую паузу, словно о чем-то задумался. — Через дверь, да. Фрагменты. — Он поднял на нас красные глаза и заговорил, копируя голоса, причём батю он изображал басом, а Сергуньку почти фальцетом. — Батя такой: «Слушай, Серёга. Я думал, тут притон, наркота, малолетки. А у тебя тут дисциплина. Персонал вышколен, клининг работает, гости строем ходят. Уважаю. Сам всё поднял, с нуля? Селф-мейд, мужик».

— Селф-мейд, — тихо сказала Лера. — Если считать, что ноль был при Иване Грозном.

Стас её не услышал. Он продолжал изображать.

— Сергунька: «Стараемся, Александр Борисович. Персонал у нас мотивированный, в том числе новенькие. Вот, ваш сын у нас теперь менеджер по чистоте. Штраф отрабатывает». Батя: «Штраф? За что?» Сергунька: «За ночной инцидент. Испорчено имущество, потери среди персонала, я все документы предоставил».

Стас снова всхлипнул. И через пару секунд продолжил.

— Батя тогда так посуровел… Я чуть не обосрался, хотя был… за дверью. И спрашивает: «И сколько он по вашим тарифам должен?» Сергунька, скромно, как в химчистке: «Четыреста двенадцать лет, Александр Борисович. С учётом НДС».

Пауза.

— И я думаю, — прошептал Стас, — ну всё. Сейчас батя ему жопу порвёт за такие шутки. Батя не любит, когда его разводят. У него один из шкафов до сих пор без уха, ещё с лужниковского рынка. Я стою со шваброй и уже почти радуюсь.

— А батя? — Лера подалась вперёд.

— А батя… — Стас заскулил уже открыто, — батя хлопает его по плечу и начинает ржать! Так ржать, что у меня в комнате бутыль на стеллаже задребезжала! И говорит: «Во! Мужик! Наконец-то! А то я этому дебилу машины покупаю, квартиры снимаю, бабки на карту падают, а он только по клубам шляется да девок портит! Четыреста лет, говоришь? Да это ж школа жизни! Мы в девяностые вообще за идею вагоны разгружали, тысячелетиями! Всё, Серёга, не смею отвлекать. Пусть хреначит полы раком, пока из него дурь не выйдет. Телефон забрать, швабру выдать, кормить один раз в день и без десерта».

Он затих. Тряпка в руках проделала полный круг: смялась, разгладилась, снова смялась.

— И ушёл. С сигарой. А на выходе ещё Сергуньке визитку дал и сказал, если ему на складе такой персонал нужен, чтоб звонил напрямую.

Я стоял на ступеньке выше и молчал, потому что внутри у меня творилось что-то неприличное.

Жабо-бухгалтер, тот самый, которого клубная колба вытянула из меня в виде плотной невозмутимой твари, сидел на своей кочке и медленно, с чувством аплодировал. Александр Борисович приехал на трёх «Геликах» разбираться, посмотрел на бизнес-процессы, оценил дисциплину клининга и мотивационную схему, признал качество и оставил сына на стажировку. Ни одной капли крови, ни одной неустойки. Человек за час превратил ультиматум в партнёрство.

— Знаешь, Стас, — сказал я наконец. — А твой отец шарит.

Стас медленно повернул голову.

— Нет, серьёзно. Четыреста двенадцать лет — это гарантированное рабочее место. Оклад, конечно, вопрос, но стабильность… — Я развёл руками. — Ты знаешь, что сейчас на рынке? Меня из общаги выписали за чужой долг, я в подсобке сплю на раскладушке. А у тебя контракт до двадцать пятого века и корпоративная униформа.

— Крот, ты больной⁈ — Он вскочил, и тряпка соскользнула на ступеньку. Стас нагнулся, подобрал её и снова сжал в кулаке, даже не заметив. — Мне штрих-код на шею набили! Вот сюда! — Он ткнул себя под ухо. При дневном свете кожа выглядела обычной, разве что чуть покрасневшей, но я-то помнил, как это место светилось под лазерами. — Я теперь инвентарь! Меня в опись занесли! Между стремянкой и ведром!

Я поморщился, потому что вспомнил другую опись. Инвентарный номер 0002, бейдж с надписью маркером, толстовка до колен. И то, как Шваб… Фина мурлыкает боссу-нову над витриной с пивом.

Смеяться сразу расхотелось.

— Ладно, — сказал я. — Инвентарь так инвентарь. У меня тоже инвентарь есть, живой, и ничего, работаем.

— В смысле у тебя есть?