— Как батон между двумя голодными.

— Скорее как канат.

Мы отошли от крыльца подальше, к газону у ограды, где уже стояла редкая цепочка студентов. Оттуда обзор был лучше и людей меньше. Именно здесь я и заметил, что не у всех, кто выбежал из Промтеха, всё в порядке с головой.

Первыми попались девочки.

Четыре первокурсницы сидели прямо в лужах у бордюра. Не на бордюре, не на сумках, а в лужах, в ледяной декабрьской воде, в тонких колготках и коротких куртках. Они не плакали, не дрожали и не переговаривались. Просто сидели, глядя перед собой, и глаза у них потемнели, будто в них кто-то выключил свет и не собирался включать.

Фельдшер из скорой, молодая тётка в синем, присела рядом и попыталась поднять ближайшую под мышки.

— Девочка, вставай, ну вставай, ты же простудишься, замёрзла вся.

Девочка подняла на неё пустой взгляд.

— Зачем вставать, — сказала она глухо. — Зима длинная. Жизнь длинная. А автобус всё равно не придёт.

Фельдшер отпустила её плечи и растерянно оглянулась, ища кого-то старшего.

— Я их видела, — сказала Лера. Сказала так тихо, что я скорее прочёл по губам. — На лестнице. Они бежали прямо по чёрной соли, все четверо, я крикнула им, а они смеялись.

— Правило первое.

— Правило первое. Нарушено начисто.

И тут до нас долетели громкие крики.

…Парня в очках я знал. Тихий отличник с потока, вечно на первом ряду, вечно с тетрадкой в клеточку. Парниша из той породы, что здоровается с преподом за руку и извиняется перед дверью, если задел её плечом.

Сейчас он с размаху лупил рюкзаком крепкого здоровяка с потока, да так быстро и мощно, что здоровяк не успевал закрыться.

— Ещё раз назовёшь! — рюкзак врезался в плечо. — Ещё раз! Скажи ещё раз «ботан», ну! Скажи, сучка!

Здоровяк не говорил. Он пятился, выставив руки, в глазах плескался ужас пополам с недоумением. Как это вообще возможно, что его, кабана сто кило, гоняет по газону очкарик весом в пятьдесят килограммов с рюкзаком?

Потом здоровяк упал от особо мощного удара. Очкарик не остановился.

Костяшки у него были стёрты в кровь, я видел даже отсюда, и он этого не замечал. От спины и плеч его куртки шёл пар. Не дыхание на морозе, а именно пар, как от мокрой тряпки на батарее. Вокруг стояли и смотрели, никто не подходил, потому что подойти означало огрести рюкзаком.

Растащили их трое мужиков в оранжевом. Один отшвырнул рюкзак, второй и третий заломили очкарику руки за спину. Тот дёргался и рычал, и в глазах у него горело что-то оранжевое, что не должно гореть у студента в четверг днём. Пожарный, державший его, вдруг отдёрнул ладони и потряс ими, будто обжёгся.

— Эрранти, — сказала Лера. — Не сама. Но рядом прошла.

— Хто?

— Денис.

— Ладно, позже.

Стас смотрел на это, и по его лицу было видно, как в голове у него один за другим лопаются пузыри уверенности в устройстве мира.

Ещё одного бедолагу мы нашли на клумбе.

Парень ползал на четвереньках по грязному газону и собирал мелочь. В давке из карманов у людей вытряхнуло монеты, десятки, пятаки, рубли, и он выбирал их из грязи один за другим, торопливо, будто кто-то мог опередить. Изо рта у него тянулась слюна, а в глазах бегал такой счётчик, что я узнал его сразу.

У самого такой. Только у меня он на кассе подрубается, а у этого теперь на постоянку.

— Восемьсот сорок два, — бормотал он. — Восемьсот сорок два рубля, это уже шаурма, это уже метро туда-обратно, это уже жить можно, куда, куда ты, лежи…

Он придавил ладонью закатившуюся десятку, поднял на нас глаза и улыбнулся широко и бессмысленно.

— У вас, случайно, ничего не выпало? Я подберу. Бесплатно. Просто себе.

— Каруми, — сказала Лера.

— Уверена? — как бы невзначай спросил я, хотя понятия не имел, о ком она. Хотя догадывался.

— Денис, я эти симптомы знаю в лицо. Видела уже, и не раз.

Она посмотрела на меня чуть дольше, чем требовала шутка.

А потом я почуял запах. Сладко-ядовитый, знакомый до боли в зубах. Клубничная «ёлочка». Та самая картонка для автомобиля, за девяносто рублей, из коробки у кассы.

Возле ларька с шаурмой у ворот стоял парень. Но шаурма ему была по барабану. Он ел конспект по матану. Вырывал из тетради в клеточку по листу, складывал вчетверо, засовывал в рот и жевал, с хрустом, старательно, глотая сухую бумагу кусками. На лице у него было выражение полного покоя.

Шаурмист за окошком молча смотрел на это и, кажется, взвешивал, не пора ли закрываться.

— Ты чувствуешь? — спросил я.

Лера потянула носом.

— Клубника. Дешёвая.

— Это моя клубника. Я её продал в Чёрную Пятницу. По заказу с клинописью.

Она закрыла глаза на секунду. Открыла.

— Ты продал вавилонским демонам автомобильные ёлочки?

— Товар пробит, чек выдан, претензий не поступало. Я не спрашиваю у клиентов, куда они вешают освежитель.

Парень у ларька дожевал страницу с пределами и потянулся к следующей.

— Экемми, — тихо произнесла Лера. — Сестра, которая всё время что-то жуёт, глядя в пустоту. Кажется, сегодня она поделилась привычкой.

Над нами что-то хрустнуло.

Звук шёл сверху и одновременно изнутри головы, мерзкий, с влажным треском, каким ломается сырая кость. Я поднял голову.

Одна из игл, та, что входила в крышу, переломилась. Не у основания, а посередине, и верхняя её часть уползла обратно в небо, будто её рывком выдернули. Нижняя, обломанная, осталась торчать из крыши, и по ней, по серебряному боку, вниз, к земле, покатилась капля.

Красная, размером с легковушку.

Она сползла по игле, набирая скорость, сорвалась с обломанного конца и рухнула на асфальт перед крыльцом, и я готов был поклясться, что услышал, как она шлёпнулась.

— Кирпич! — заорал кто-то у крыльца. — Отойди, с крыши сыплется!

Народ отпрыгнул. На асфальте лежала гора красных обломков, кирпичная крошка, пыль. Пожарные заорали, натянули ленту, ещё несколько человек достали телефоны.

Я смотрел на красную лужу, которая для всех была кирпичом, и видел, как асфальт вокруг неё темнеет, впитывая. Корни у основания корпуса дрогнули и потянулись к луже, как тянутся к воде.

Лера выдохнула сквозь зубы.

— Они его недооценили, — сказала она. — Пришли, как приходят к мелкой сошке. А он под этим зданием с семьдесят восьмого. Сорок лет страха перед сессией. Сорок выпусков.

— И?

— И сейчас сёстрам будет больно. Очень. Будет ответка.

Вторая игла, та, что у фундамента, задрожала. Иней вокруг неё пошёл трещинами.

— Крот.

Голос Стаса вернулся к нему не целиком, но хотя бы отдельными словами.

— Крот. Лера. Я вас очень прошу. Как человек… кхе-кхе… который вчера ещё был нормальным. Объясните мне, что происходит. Только один раз, по-человечески, без «пошли, потом расскажу».

Мы с Лерой переглянулись.

— Паранормальщина, — сказал я.

— Паранормальщина, нахрен, — одновременно со мной произнесла Лера, и это было так на неё непохоже, что я даже обернулся.

— Она реальна. Не проектор, не аниматроника и не то, чем твой батя, возможно, занимается по вечерам. Она есть, была и будет, а видим её только мы с Лерой. Ну, теперь и ты тоже.

— Поздравляю с прозрением, — сказала Лера. — Возврата нет, чек не выдаётся.

Стас переводил взгляд с неё на меня, с меня на здание, с здания на кирпичи, которые не были кирпичами. Открыл рот. Закрыл.

— Это как… как очки. Которые надел, а снять нельзя?

— Примерно.

— И все эти чуваки, — он кивнул на первокурсниц в лужах, на очкарика, которого запихивали в скорую, на парня с конспектом, — они тоже?

— Нет. Они просто не по той соли прошлись.

Стас думал. Долго, старательно, я почти слышал, как в голове у него проворачиваются шестерни, которые до этого лет двадцать не трогали.

Потом он кивнул. Медленно, как человек, который подписывает договор, не читая.

— Окей, — сказал он. — Окей. Я понял. То есть я не понял, но я… окей. Так даже проще. Значит, я не сумасшедший.