Намтару вдохнула.

Звука не было. Просто сигареты в пачке сделались серыми, потом бурыми, потом рассыпались в пепел, все двадцать, вместе с фильтрами и фольгой. Дым не появился. Вдох прошёл насквозь, минуя огонь.

По гостиной прокатился стон. Причем раздался он не в ушах, а в затылке, и стон этот был одновременно смертельно уставший и бесстыдно счастливый.

«Идеально…»

Каруми на софе слабо кивнула. Эрранти перестала хрустеть.

«Я чувствую… миллионы. Заводчане. Ноябрь, шесть утра, остановка жёлтая. Автобус не пришёл. Они стоят и курят, и каждый знает, что смена длинная, зима длинная, жизнь длинная, а хорошего в ней… — золотые нити дрогнули, — … вот эта сигарета. Нектар, сестра. Это чистейший нектар».

— Мальчик сказал, самое едкое, что есть на витрине, — Шамхат довольно потянулась. — Я ему передала твои слова. Чтобы курить хотелось не от желания расслабиться, а от безнадёжности. Он даже не переспросил. Только кивнул и достал с нижней полки.

«Он понимает. — Намтару сделала короткую паузу. — Жаль. Такие быстро гниют».

— Намтару.

«Ладно. Хвалю молча».

Экемми тем временем вскрыла свой пакетик и уже минуту сидела неподвижно, что для неё было подвигом.

В руках она держала кусок картона. Зелёный, вырезанный в форме ёлочки, на верёвочке. От него шибало клубникой так, что у Гоши на стремянке заслезились глаза, а один из теневых слуг Намтару предпочёл стать чуть прозрачнее.

— Сестра, — произнесла Экемми глухо, из мехового воротника. — Что это.

— Ароматизатор автомобильный, — сказала Шамхат. — Ты просила что-то эдакое, но чтобы с ароматом клубнички. Он дал вот это. Сказал, три недели точно провисит, потом менять.

Экемми поднесла картон к лицу. Отшатнулась. Снова поднесла.

— Это тотем, — сказала она с благоговением. — Тотем лесного божества варваров. Они вешают его в своих повозках, чтобы отгонять голод. Смотри, какой ядовитый дух. Ни одна тварь не приблизится. Это оберег, Шамхат. Он должен стоить, как город.

— Он стоит девяносто рублей.

— Не обесценивай веру. — Экемми бережно повесила ёлочку себе на воротник. — Пусть висит. Пусть отгоняет.

Запах пошёл гулять по гостиной, смешиваясь с сандалом, уксусом сухариков и пеплом «Явы». Получилось что-то среднее между ларьком у метро и жертвенником.

Шамхат вздохнула. Тихо, красиво, как вздыхают портреты, когда никто не смотрит.

Она давно поняла: некоторые сестрёнки изучать современный мир не желали, не хотели и не собирались. Экемми застряла где-то в восемнадцатом веке, и ей там было тепло, сытно и понятно. Всё, что появилось после, она считала скучным и подозрительным.

Может быть через пару сотен лет откроет для себя век девятнадцатый.

— Мальчик, — сказала Экемми, принюхиваясь к плечу. — У мальчика есть ещё такие тотемы?

— У мальчика есть ещё такие тотемы с запахом «морской бриз», «новая машина» и «ваниль».

— Что значит «новая машина»?

Шамхат на секунду замялась, не зная, как ответить сестренке.

— Это когда она ещё не пахнет тобой.

Экемми задумалась над этим надолго.

На софе шевельнулась Каруми.

Шевельнулась волнами, как желе, которое трогают ложкой. После массажа от Старшей сестра Алчности пребывала в состоянии, для которого в языке Вавилона не было слова, а в русском нашлось легко: «растеклась».

Браслеты, все три килограмма, соскальзывали с её рук по одному. Звяк. Пауза. Звяк. Рука висела вдоль софы, как лапша, и ловить их не собиралась.

— Каруми, — Шамхат подошла с блюдцем. — Эклер? Мерзкая сладость, скрывающая яд, как ты просила. Просроченный, уценка сорок процентов. Крем ещё помнит, что был кремом.

Каруми потянулась. Плечо провернулось с лёгкостью шарнира, глухо и без боли, и рука зависла где-то на полпути.

— Не, — выдохнула она. — Жевать. Долго. Положи рядом, я на него посмотрю.

Эклер лёг на подушку. Каруми на него посмотрела, и, кажется, ей стало легче.

— Кстати о тебе, — Шамхат села рядом, придерживая её сползающий локоть. — Тебе привет от одного водолаза. Медный шлем, вода из-под воротника чёрная. Пал на колено прямо у кассы, при мальчике. Я напомнила ему про долг. За Кронштадт и за девятьсот четвёртый.

— Тот самый? — прошептала Каруми. — С процентами?

— С процентами за все сотни лет.

Гостиная притихла, ожидая. Обычно от слова «проценты» у Каруми загорался рубин на шее и просыпалась хватка, которой боялись биржи трёх континентов.

Каруми смотрела в потолок.

— Знаете, — сказала она медленно. — А может, ну его?

Пауза.

— В смысле, ну его, этот долг. Простим Тому, Кто на Глубине, проценты. Пусть плавает. Ему и так… мокро.

Сухарик выпал из перчатки Эрранти и покатился под кресло. Экемми, зачем-то лизнувшая ёлочку, подавилась и закашлялась в воротник. Даже молчаливая Килили у окна обернулась, и вуаль качнулась так, будто под ней подняли бровь.

— И мальчику, — продолжала Каруми, глядя в лепнину. — Мальчику-кассиру. Чаевых отправим. Он же старался. Хорошенький такой, наверное. Шамхат, он хорошенький?

— Он мой, — быстро сказала Шамхат. — Но да.

— Вот. Отправим ему… сколько там. Тысяч. Я не знаю сколько. Много. Пусть купит себе матрас.

— Он уже купил себе матрац, — Шамхат растерянно глядела на Каруми.

— Ну пусть купит второй, — миролюбиво произнесла сестра Алчности.

— Илтани, — тихо позвала Эрранти. — Ты её убила своим массажем и сделала зомби? Я не поверю, чтобы Каруми такое говорила по своей воле.

— Я же объясняла. — Илтани не оторвалась от бумаг, которые изучала за письменным столом в другом конце гостиной. — Массаж высвобождает токсины. В её случае это жадность. Через пару дней накопится обратно, а пока не давайте ей подписывать ничего важного.

— Дайте ей чек, — мстительно предложила Экемми. — Посмотрим, что будет.

Шамхат достала из-за пазухи чек. Серая термобумага, но с тиснением, золотым и живым, оно чуть переливалось, когда чек поворачивали к свету. Внизу красовалась строчка мелким шрифтом: «Спасибо за покупку! Ждём вас снова».

Каруми взяла бумажку двумя пальцами. Пальцы дрожали, как у студента после сопромата.

— Так, — она сфокусировалась. — Маржа. Считаем маржу. Сухарики восемьдесят грамм, отпускная цена… Эклер уценённый, шесть штук… Умножить на… Один ноль. Два ноля. Три…

Бумажка дрогнула.

— Три нуля, — повторила Каруми. — Тут три нуля. Или четыре. Илтани, тут четыре нуля?

— Там сколько надо, столько и нулей.

— Я не понимаю, что они значат. — В голосе Каруми пробилась тоненькая, детская нота. — Илтани. Ты сломала мне чувство выгоды. Я смотрю на золотое тиснение и хочу только приложить его к пояснице. Тёплое, наверное…

Она тихонько заскулила, и чек выскользнул из пальцев на ковёр.

— Гоша, принеси, — приказала Илтани.

Гоша поднял, отнёс, вручил и отошёл на приличное расстояние. Приличным в этом доме считалось такое, с которого можно успеть добежать до дефибриллятора.

Илтани развернула чек.

Между ее каблуками и паркетом как всегда было ровно два миллиметра. Паркет под ними чуть просел, но виду не подал.

Читала она долго. Куда дольше, чем требовала бумажка длиной в ладонь.

— НДС, — произнесла она наконец. — Он вписал сюда НДС.

— Двадцать процентов, — подтвердила Шамхат. — Я спросила, что это. Он ответил: «Налог на добавленную стоимость, мадам, я тут ничего не решаю». С таким лицом, будто это я ему должна.

— И пакет. — Илтани постучала ногтем. — Он взял с тебя деньги за пластиковый пакет. Семь рублей. Отдельной строкой.

— Семь рублей за каждый пакет.

— Какой наглец, — сказала Илтани с редким для неё удовольствием.

Она перевернула чек, туда, где обычно печатают условия возврата, часы работы и напоминание, что проверка чека возможна по QR-коду.

Ничего этого там не было.

Гоша, стоявший в шести шагах, видел только серую бумагу. Ровную, пустую, чуть глянцевую. Но Илтани смотрела на неё так, будто там шёл текст, и текст этот ей не нравился.