Марк остановился в проходе рядом с нашим рядом. Капюшон он не снял. Под ним лежала тьма цвета остывшего кофе, и я знал, что если попытаюсь вглядеться, у меня зачешется затылок и заслезятся глаза, поэтому смотрел на его плечо.

— Здравствуй, Денис, — сказал он. Ровно, без единого вдоха между словами.

Я аккуратно отогнул воротник куртки. Там притаился значок с Владимиром Ильичом, который я приколол ещё утром после барахолки. Ильич смотрел на меня с алюминиевого., а может и латунного… не важно, профиля строго и по-отечески.

По поверхности значка уже начала расползаться «ржавчина».

— Здравствуйте, Владимир Ильич, — сказал я значку. — Рад вас видеть. Как обстановка?

— Обстановка сложная, — ответил Марк. Ему такая схема подходила. Я говорю с Ильичом, Ильич загадочно молчит, Марк отвечает вместо него. И формально никто ни к кому напрямую не обращался. Бюрократия, которую понимают обе стороны. — У вас тоже, я вижу. Соль под порогом.

— Заметил, Владимир Ильич. Не знал, что вы тоже… такой внимательный.

— Мы все замечаем. Мы просто не всегда говорим.

Стас смотрел на меня, потом на Марка, потом на значок, потом снова на меня, и его лицо проходило через все стадии: от «Крот сошёл с ума» к «Крот меня разыгрывает» и дальше к чему-то, чему у него не было названия. Наконец он открыл рот и повернулся к Марку:

— Слушай, а ты вообще кто…

Лера зажала ему рот. Резко, ладонью, всей пятернёй, и Стас замычал в её пальцы. Она даже не повернулась к нему, просто держала, как держат дверь, в которую дует.

— Заткнись, — прошипела она. — И не отвлекай Владимира Ильича!

Стас что-то неуверенно пискнул. И пыл поумерил.

— Владимир Ильич, — сказал я. — А что вообще происходит? Чуток перебор для обычной лекции.

Марк чуть наклонил голову, и капюшон качнулся.

— Понаехавшие шлюхи из Вавилона решили прощупать наш подвал.

Сказал он это тем же тоном, каким сообщил бы температуру за окном. Лера дёрнулась, будто её ударили, и в её глазах мелькнуло то, что я редко у неё видел: чистая злость.

Марк перевёл невидимое лицо на неё.

— Убери свой камень, — сказал он. — Спрячь в темноту. В сумку, в карман, куда угодно, чтобы не было света. Он может треснуть от перепада температур.

Лера секунду смотрела на него. Потом молча стянула кулон через голову и сунула в сумку, в самый низ, под блокнот.

— Профессор сейчас держит периметр, — продолжил Марк. — Петля его, вы уже поняли. Но если они продавят ещё две иглы, то…

Он замолчал и посмотрел вверх.

Мы тоже посмотрели. По потолку над доской, от угла к центру, ползла трещина. Тонкая, как волос, но она удлинялась на глазах, и из неё сыпалась не штукатурка, а та же чёрная соль, мелкая и блестящая.

— Короче, — сказал Марк, и это было чуть ли не первое разговорное слово, которое я от него слышал. — Нам нужно куда-то деть всех студентов. Быстро. Есть риск, что весь Промтех…

Он не договорил. Махнул рукой, и я успел отвести глаза от этой руки раньше, чем разглядел что-то, чего разглядывать не следовало. Затылок всё равно зачесался.

Потом он положил что-то на столешницу передо мной.

СИМ-карта. Стандартный размер, тот, что вырезают под нано. Только она была чёрная. Целиком, без золотых контактов и микросхемы. Гладкий кусок матового пластика, и от него по столу пошёл холод, который я почувствовал сквозь рукав.

Такой бывает от камня в ноябре на кладбище, когда кладёшь на него ладонь.

— Вставь в свой телефон, — сказал Марк. — Сеть поймает сразу. Набери сто двенадцать. Скажи, что в подвале главного корпуса заложена бомба.

— Э-э-э… Я, конечно, понимаю, что злоумышленники на самом деле готовят теракт… и жизни людей реально в опасности… но как потом это объяснить товарищу майору?

— Не бойся, симка не даст товарищу майору тебя вычислить. Опиши бомбу как чёрный чемодан с таймером. Обязательно добавь фразу: «Угроза распада метрики». Слово в слово.

— Угроза распада метрики, — повторил я. — Это они поймут?

— Поймут те, кому надо. Остальные поймут про чемодан.

Я посмотрел на карту. Потом на трещину над доской. Потом снова на значок, потому что так было спокойнее.

— Владимир Ильич, вопрос. А почему бы Марку не позвонить самому?

Пауза. Под капюшоном что-то изменилось, и я готов поклясться, что он усмехнулся, хотя видеть этого не мог.

— Не могу, — сказал Марк. — Меня не существует с тысяча девятьсот девяносто четвёртого года.

— Но почему тогда именно я?

— Потому что никто кроме тебя эту симку не активирует. У тебя… генетика хорошая.

Генетика? Мда, придумал же отмазу… За то, что я сейчас собирался сделать, мне не полагалось ни оклада, ни процента, ни хотя бы пакета-майки по себестоимости. Бесплатная переработка на чужой территории по просьбе сущности, которая… кхм… не существует с девяносто четвертого.

Если бы такое предложил Директор, я бы уже торговался.

— Владимир Ильич, — сказал я значку. — Занесите в протокол, что я это делаю по доброй воле. Чтобы потом никто не сказал, что кассир работал бесплатно из-за глупости.

— Не за бесплатно, — сухо произнес он. — Профессор обещал отблагодарить. Считай это нашим первым поручением. Хлопоты Промтех щедро оплатит.

— Ловлю на слове, Владимир Ильич, — кивнул я.

Лера, нас внимательно слушавшая, прищурилась.

Достав из кармана мультитул, я выщелкнул из него тонкий штырь для лотка и вытолкнул из телефона свою симку. Её сунул за щеку, как хомяк: карманы были заняты горячей бумагой и советскими монетами, а класть на стол рядом с чёрными полосами не хотелось. Чёрную карту я подцепил ногтем.

Пластик обжёг холодом. Я быстро вложил карту в лоток, лоток в телефон, и экран моргнул.

На секунду картинка стала негативной. Белое чёрным, чёрное белым, мои ярлыки превратились в фотографии из детского сада наоборот, а иконка банка загорелась так, будто у меня минус на счёте. Потом всё вернулось.

Только в углу, где обычно висело «LTE», горел новый значок. Восьмёрка, лежащая на боку. Символ бесконечности. Полная шкала сигнала.

— Владимир Ильич, — сказал я. — Какой у тебя оператор?

— Самый большой. Как и все в СССР, — произнес он, и мне даже показалось, что я слышу в его голосе усмешку.

Попытка шутки удалась.

Я открыл номеронабиратель и набил три цифры. Один, один, два. Палец завис над зелёной трубкой, и я поймал себя на глупой мысли: если сейчас это окажется обычная экстренная служба и я скажу про чемодан, меня посадят. Вот просто по-человечески посадят, и никакой Ильич не поможет.

Нажал.

Гудков не было. Ни одного. Трубку сняли раньше, чем я успел донести телефон до уха, и я услышал дыхание, ровное и очень тихое, а потом голос.

— Служба сто двенадцать, слушаю.

Женщина. Немолодая, судя по тембру. Голос был усталым, как у диспетчера на восемнадцатом часу смены, когда вопросы уже не воспринимаются как вопросы, а просто как шум, который надо перевести в код.

Только усталость эта была странной. Слишком ровной. Ни одной ноты вверх или вниз, как будто фразу прочитала не женщина, а запись женщины, которую слушали слишком много раз.

Я включил режим логиста. Тот, в котором звонишь на склад и не даёшь себе удовольствия поздороваться.

— Бомба в Промтехе. Главный корпус, подвал. Чёрный чемодан с таймером. — Я сделал вдох и добавил, стараясь произнести это как заводской артикул: — Угроза распада метрики. Эвакуируйте людей, у нас тут форс-мажор.

Пауза. Не долгая, секунды две, но я успел услышать в трубке странное нечто. Что-то вроде… ветра в длинной трубе?

— Код принят, — сказала женщина. Ни удивления, ни уточняющих вопросов, ни «назовите ваше имя». — Эвакуация одобрена. Списание студентов отменено.

— Списание чего?

— Пожалуйста, покиньте зону до того, как ОНО…

Связь оборвалась. Ровно на этом слове, без хрипа и без помех, будто кто-то с той стороны аккуратно перерезал провод ножницами.

Экран погас. Не выключился, а именно погас, как лампа, у которой сгорела нить. Я тряхнул телефон, нажал кнопку, ничего.