— Так это и есть развод! Ты называешь цифру, которую человек не может проверить, он пугается и соглашается на любые условия. Я такое в лекции про переговоры слышал. Якорение называется. — Стас важно кивнул, довольный собой. — Он меня заякорил.

Я посмотрел на Леру. Лера посмотрела на потолок. Потолок ничего не ответил. Видимо, слов не нашёл.

— Стас, — сказала Соколова терпеливо. — А человек из чата, который просит у тебя вместо денег страх перед будущим. Это тоже якорение?

— Это психология. Он меня в состояние вводит, чтобы я расслабился. Ты чего, ролевиков не видела? Они все так разговаривают. «Принеси мне слезу единорога», а имеют в виду двести рублей на пиво. И ещё телефонные мошенники похожим образом разводят, тока там про операции ФСБ заливают.

— Стас, он не про двести рублей на пиво, — сказал я. — Совершенно точно.

— Крот, наука шагнула, понимаешь? Вперёд. Далеко. — Стас развёл руками, насколько позволяли наши с Лерой тела. — Нейросети вон законы физики сами доказывают. Я в рилсах видел. Учёные охренели, а она взяла и вывела.

— Она вывела то, что было в учебнике.

— Ну и что? Всё равно сама.

На этом моя логика сломалась. Есть люди, которых не пробить, потому что они бревно, а есть те, кто прямо в глаза смотрит, кивает и остаётся в своей вселенной, где всё объясняется рилсами. Стас относился ко второму типу. С таким не спорят, такого просто держат за воротник.

И лупят по ушам, если сильно упрямится. И если не окружающие, так сама Жизнь.

Мы свернули в коридор четвёртого этажа. Зелёные двери шли одна за одной, из-под них тянуло мастикой и пылью. Из аудитории 402 уже неслось гудение: сто голосов, шуршание курток и грохот откидных сидений.

Лера отпустила Стаса у входа и шагнула первой. Я знал, что будет дальше: короткий взгляд по верхним углам, доля секунды, и дальше как ни в чём не бывало.

Взгляд она бросила. Но не отвела.

Она стояла в дверном проёме и смотрела вверх, туда, где стена сходилась с потолком над последним рядом. Народ обтекал её с двух сторон, кто-то сказал «Соколова, ты пробку создаёшь», она не услышала.

— Что-то случилось? — спросил я тихо, встав рядом.

— Углы. — Голос у неё сел до шёпота. — На потолке углы не девяносто градусов. Они тупые стали все до единого. Стены завалены внутрь.

Я поднял голову. Аудитория 402 выглядела ровно так, как выглядела все три курса: амфитеатр, крутые деревянные ряды, доска на три секции, окна под потолком, засиженные мухами до состояния матового стекла.

Углы… хэ-зэ, были углами. Стены стояли как надо, никуда не заваливались, и лампы гудели над ними привычным «бззз».

— Лер, они нормальные.

— Смотри дольше.

Я посмотрел дольше. Глаза говорили одно, но где-то за ними, в той части головы, которая отвечает за равновесие и которую ты замечаешь только на палубе, что-то тихонько дало крен. Не сильно. Как в трамвае, когда он трогается, а ты стоишь спиной к ходу и на секунду не понимаешь, куда тебя тянет.

Поясница тоже отозвалась. Знакомый зуд пошёл вверх по позвоночнику и устроился между лопаток.

— Морской болезни… у меня раньше не было, — сообщил я.

— У тебя её и сейчас нет. Просто вестибулярка честнее глаз. Она чувствует, что с метрикой пространства нелады, — Лера наконец шагнула внутрь, и я заметил, как её рука прижалась к груди, к кулону. — Пошли. Только садимся не там, где обычно.

— А где?

— Где угодно, лишь бы не под окном.

Мы полезли по проходу. Вика и Настя уже сидели на третьем ряду и махали руками: место заняли, как приказано. Лера кивнула им и прошла мимо, на пятый ряд, к дальнему краю у стены. Я видел, как у Вики отвисла челюсть, и постарался не выглядеть человеком, которому от этого хорошо.

Стас плюхнулся между нами. Сиденье грохнуло, он вытянул ноги, положил тряпку на столешницу и вздохнул с такой глубиной, будто его лишили наследства.

— Какой же он козёл всё-таки, — сказал он потолку. — Я ему как кент. Я к нему людей водил. Он мне в глаза смотрел и лично вип оформил…

— А к випу швабру бонусом, — не удержался я.

— Тише, — сказала Лера. Она сидела прямо, не касаясь спинки, и держала кулон в кулаке.

Я глянул на её руку. Пальцы сжимались и разжимались, и лицо у неё менялось от каждого сжатия, словно она трогала то лёд, то раскаленный металл.

— Что с ним?

— Не понимаю. — Она разжала кулак. Обсидиан лежал на ладони обычный, чёрный, матовый, и вдруг по его краю пробежала белая корочка. Иней. Секунда, и она растаяла, а Лера дёрнула рукой, будто обожглась. — Он холодеет. Потом резко нагревается. Потом снова холод.

— Э-э-э… это типа прикол из этих ваших женских ведьминых штучек? — протянул Стас, — с сомнением глядя на амулет.

— Обычно холодом он реагирует на Изнанку, — сухо произнесла Лера. — Чем сильнее сущность рядом, тем сильнее. А нагревается он, когда рядом очень близко работает Правило. Вшитое, как у Сергея тогда в кабинете. — Она снова сжала кулон, и её губы побелели. — Сейчас и то и другое. Одновременно. Как будто нас посадили в холодильник, а внутри холодильника включили сварку.

— Красиво, — сказал Стас, глянув на камень. — Это ониксовый? У бати такой на брелке.

Мы его проигнорировали. Он этого не заметил и снова взялся за тряпку.

Я потянул носом. Аудитория 402 всегда пахла одинаково: старым деревом, мастикой, пылью и слегка потом ста пятидесяти человек, которые не выспались. Сейчас поверх этого лежало что-то ещё. Тонкое, сухое.

Нагретый песок. Так пахнет пляж в два часа дня, когда идёшь босиком и подпрыгиваешь. И ещё соль, но не морская, а та, что прилипла к сковородке и подгорела.

— Чуешь? — спросил я.

Лера кивнула, не открывая глаз.

— Может, из лабы этажом ниже тянет, — сказал я неуверенно. — У них там химики что-то жгут вечно.

— Под нами кафедра сопромата. Они жгут только нервы.

— Ну, вытяжка старая. По вентиляции могло притащить.

Она открыла глаза и посмотрела на меня. Я прочёл этот взгляд: сам себе объясняешь, кассир. Готовишь версию для протокола заранее. Утечка бытового газа в лаборатории этажом ниже, пострадавших нет, занятия перенесены.

— Могло, — сказала она. — Держи эту мысль. Она нам ещё пригодится.

Стас между тем натирал столешницу. Просто натирал, круговыми движениями, как ночью, наверное, натирал барную стойку, и рассказывал, что у Сергуньки даже фартук с чужого плеча. А ещё что в вип-переговорной кресла были круче, чем у бати в офисе, и это отдельно обидно.

Тряпка шла по дереву, исписанному поколениями студентов. «Вася 2004», формула из матана, чей-то номер телефона, кривое сердце. Микрофибра стирала пыль, и дерево под ней светлело.

А потом перестало светлеть.

Я заметил не сразу, потому что смотрел на Леру. Заметил, когда Стас раздражённо тряхнул тряпкой и снова прошёлся по тому же месту.

За тканью тянулся след. Влажный, чёрный, с рваными краями, как будто по столу провели кистью с тушью и тут же попытались размазать. Стас тёр сильнее, и следов становилось больше. Они ложились не кругами, а полосами, в полосах намечались завитки, в завитках проступало что-то, похожее на дробную черту и скобку.

— Стас, — сказал я. — Ты чем стол натираешь?

— В смысле? Ничем. — Он поднял тряпку и посмотрел на неё. Ткань была сухой, обычной, синей. — Она сухая же.

— А стол мокрый.

Он опустил глаза на столешницу и убрал руку. Чёрные полосы блестели под лампами. От них шёл тот же запах, только гуще: песок и жжёная соль, и ещё что-то химическое, вроде тонера из копира.

— Это лак, — сказал Стас неуверенно. — Старый лак пошёл. Тут же столы советские.

— Лак не пишет дроби.

— Какие дроби?

Лера уже смотрела на пятно. Она наклонилась над ним, не касаясь, и я видел, как у неё на виске дёрнулась жилка.

— Профессор, — сказала она одними губами.

— Я тоже подумал.

— Чернила. Тот же стиль, — Она выпрямилась и обвела аудиторию взглядом, медленно, ряд за рядом. Никто ничего не замечал. Кто-то ел булку, кто-то листал телефон, две девчонки впереди спорили о сериале. — Проверь карманы.