Свет ударил в зал так, что я перестал видеть. Не темнота, наоборот, все стало белым, как передержанная фотография. Я закрыл глаза ладонью, и это не помогло, свет шел через ладонь, через веки, через череп. Стены раскалились желтым. Я успел увидеть, как на пачке чипсов рядом с прилавком выцветает этикетка, красная паприка становится розовой, потом серой, потом никакой, будто пачка пролежала на солнце десять лет за три секунды.
И тени. Моя тень легла на стену за прилавком, огромная, растянутая, и от нее пошел дым. От тени. Тонкий сизый дымок, как от сигареты, поднимался от контура моей головы на голубой краске.
Терминал пискнул и вырубился. Просто ушел в черноту, даже без прощальной строчки.
Звук пришел последним. Низкий гул, глубже басов в холодильнике, глубже генератора за стеной. Он не бил по ушам, он бил внутрь.
Я почувствовал, как в правом глазу что-то лопнуло, обдав глазное яблоко жаром, и мир по краю поплыл красным. Бутылки в холодильнике не звенели, они тряслись мелко и непрерывно, как в стакане на столе, когда мимо идет поезд.
Котя выл. Толик в банке хрипел и булькал. Швабра стояла на коленях у двери, закрыв лицо руками.
Смотрела только Шамхат.
Я видел ее сквозь пальцы, сквозь белое марево. Она сидела на ящиках ровно так же, как сидела минуту назад, нога на ногу, и смотрела прямо в свет. Не жмурилась, не отворачивалась. Фиолетовые глаза с золотой крапинкой глядели в два желтых солнца за окошком, как глядят на подгулявшего соседа через глазок.
Она подняла руку и неторопливо поправила шелковый платок на лице.
— Ищешь отбившуюся овцу, Великий? — голос у нее не дрожал и даже не повысился. — Плохо считал. Эта уже с инвентарным номером. Ноль ноль ноль два, если тебе интересно.
Гул качнулся. Не стих, но качнулся, как лодка, в которую сел еще один человек.
— Возвращайся на свои поля, — продолжила Шамхат и слегка склонила голову набок. — Пока тебе здесь недостачу не выписали. У них тут мальчик строгий. Он и тебя на баланс поставит, если задержишься.
Пауза. Долгая, как ожидание чека на медленном терминале.
Потом свет начал гаснуть. Не резко. Желтые пятна поползли вверх по стеклу, по козырьку, по стене дома, все выше, будто нечто разгибалось, распрямлялось, вставало во весь свой рост над Чернопрудово. Гул утончился, ушел в землю. Скрипнули суставы размером с трамвай.
Шаг. Дальше. Еще шаг. Банки на полу дрогнули и покатились обратно.
Третий шаг пришел уже откуда-то из-за промзоны, за гаражами, из-за МКАДа, из-за края карты.
Тишина. Только Котя тонко подвывал у порога и холодильник гудел, как ни в чем не бывало.
ОНО ушло.
Я опустил руку. В глазах плавали желтые круги, правый видел мир сквозь розовый фильтр. Терминал за спиной щелкнул и начал загружаться, экран моргнул зеленым.
— Ушел, — сказал я, сам не веря.
— Ушел, — согласилась Шамхат и разгладила подол винного платья. — Он редко спорит с бумагами. Он очень старый и очень честный, в этом его слабость. Все, что записано, для него правда.
— А что он вообще… кто он?
Она посмотрела на меня долго, и зрачки у нее замедлились вместе с моим пульсом.
— Тот, кто считает, котенок. Всех нас, до последней головы. И когда счет не сходится, он приходит проверять. — Помолчала. — Ты сегодня подсунул ему лишнюю строчку в ведомость. Он это запомнит. Не знаю, хорошо это или плохо. Скорее всего, просто надолго.
Прекрасно. Меня запомнил бухгалтер размером с девятиэтажку. Именно так я представлял себе карьерный рост.
Терминал догрузился. На экране висело:
[ВНЕШНЯЯ ПРОВЕРКА ЗАВЕРШЕНА. НЕДОСТАЧ НЕ ВЫЯВЛЕНО.]
[СОТРУДНИК «ШВАБРА»: НА МЕСТЕ.]
[РЕКОМЕНДАЦИЯ: ЗАМЕНИТЬ СТЕКЛО ОКОШКА. ВЫЧЕТ ИЗ ЗАРПЛАТЫ: 4 200 ₽.]
— Да ладно, — сказал я экрану. — Оно от него треснуло, а платить мне?
Экран не ответил. Экран никогда не спорит, даже когда я прав.
И тут за спиной зашуршало.
Я обернулся. Зал ожил. Водолаз оторвался от своего угла и шагнул к двери, с каждым шагом оставляя на кафеле черные лужи. Стеклянная женщина плыла за ним, звеня на каждом шаге, и в ее осколках множилась мокрая девчонка у порога. Старуха ковыляла сзади, заглядывая через плечо Водолаза с тем выражением, с каким бабки у метро смотрят на клубнику в конце мая. Человека с идеальным овалом вместо лица я не видел, но, возможно, что он был ближе чем казалось.
Все трое собирались вокруг Швабры. Медленно, полукругом, как воронье вокруг булки.
Она поднялась с колен, вжалась спиной в стальную дверь. Голубые глаза смотрели испуганно.
Водолаз наклонил шлем к ее лицу, и из-под медного края капнула вода ей на плечо. Старуха вытянула шею и потянула носом, шумно, с присвистом, прямо у мокрых волос.
— Хлеб, — прошамкала она. — Хлебом пахнет. И дождем. Летним. Я такой дождь с сорок седьмого не нюхала.
Стеклянная женщина зазвенела высоко, как хрустальный бокал под ногтем:
— От нее пахнет старым страхом. Совсем свежим старым страхом. — Пауза, звон. — Можно мне этот осколок? Маленький. Никто не заметит.
Швабра посмотрела на меня. Просто посмотрела, поверх плеча Водолаза, глазами, в которых ничего не было, кроме вопроса «это правда происходит?».
И тут во мне включился Старший Смены.
Швабра, деревянная, стояла у холодильника. Я взял ее за черенок и с размаху опустил на прилавок. Пластиковый кант треснул, звук вышел как выстрел.
— А ну отошли от стажера!
Все три головы, медная, стеклянная и в платке, повернулись ко мне.
— Дистанция полтора метра! Это персонал, а не буфет! Она на балансе Магазина, инвентарный номер два, кто тронет, пробью как порчу имущества по тройному тарифу и выставлю счет в годах памяти! У меня Терминал только загрузился, злой, все запишет!
Водолаз медленно выпрямился. Из шлема донеслось бульканье, обиженное и глубокое, будто в аквариуме кто-то вздохнул.
Стеклянная женщина отступила на полшага, но звенеть не перестала.
— Если это инвентарь, — сказала она, и в каждом ее осколке я увидел собственную швабру, — я хочу его купить. Даю триста лет памяти. За вот эту шишечку. Левую. Она красивее.
— Товар не продается!
— Пятьсот.
— Витринный образец! — черенок снова врезался в прилавок, и от канта отлетел кусок пластика. — Не продается, не сдается в аренду, не нюхается! Кто еще раз потянется к шишкам, будет платить за ремонт стекла вместо меня! Четыре двести, я не шучу!
Старуха первой развернулась и заковыляла к стеллажу с крупами, бормоча что-то про «раньше и не такое ели». Водолаз потоптался, уронил на кафель еще одну черную лужу, посмотрел на Шамхат и после ее едва заметного кивка ушел в свой угол, как ушел бы от прилавка человек, которому не отпустили в долг.
Стеклянная женщина отступала дольше всех. Останавливалась, оборачивалась, звенела, снова делала шаг. У самого стеллажа с водкой она все-таки не удержалась:
— Шестьсот.
— Иди, — сказал я.
И она пошла.
Из банки за спиной раздалось одобрительное бульканье. Толик прижался мордой к стеклу, глаза навыкате, воротник от олимпийки съехал набок.
— Во дает! — просипел он на весь зал. — Чисто завскладом Михалыч с четвертого цеха! Тот тоже, когда пацаны к электродам подбирались, шваброй по столу лупил! Уважаю, Денчик. Красава. Только это… у тебя глаз красный. Ты в драку попал, пока я моргал?
— Толик, ты не моргал. Ты притворялся мертвым огурцом.
— Так это ж тактика.
Я оперся на швабру и посмотрел на стажёра Швабру. Она все еще стояла у двери, мокрая, с руками в карманах, и в глазах у нее что-то менялось. Не до улыбки, нет. Но вопрос «это правда происходит?» слегка подвинулся, освободив место для вопроса «и что дальше?».
