— Ты еще и выкладку делаешь, — сказал я, потому что даже в такой ситуации молчать было выше моих сил. — Лучше меня, кстати.

Он повернул ко мне глаза. На стебельках, черные, блестящие, пустые, как две пуговицы от пальто.

С платформы он вышел с такими цокающими звуками, будто по бетону прошлась дюжина женщин в шпильках. Восемь ног, каждая ставилась отдельно, с щелчком, и складывались они в ритм, от которого хотелось поправить бейдж и извиниться.

Я рванул за стеллаж.

Стеллаж стоял у левой стены, металлический, с четырьмя полками, забитый коробками с газировкой. Хороший стеллаж, я его сам собирал, кривовато, но надежно.

Краб рванулся за мной, большая клешня прошла через полку стеллажа, как ножницы через фольгу.

Разрезала ровно, поперек, с тем скрежещущим звуком, с которым режут лист жести. Верхняя половина стеллажа поехала вбок, полки сложились, и на бетон сошла лавина. Кола, литровая, тридцать шесть штук, срок годности до марта. Бутылки лопались, пена шипела и растекалась вместе с соленой водой в бурую жижу.

Краб от неожиданности присел, когда по панцирю забарабанила продукция, и завращал выпученными глазюками.

— Это восемь тысяч стеллаж и три минимум за газировку! — крикнул я, потому что кричать что-то надо было. — Ты хоть понимаешь, что ты в акте о списании будешь фигурировать⁈

Краб не понимал. Он нагнулся, маленькой клешней выловил из пены банку с левиафаном и аккуратно поставил ее на целую полочку.

Левая клешня этого парня мне начинает нравится… в отличие от правой!

Я нырнул за штабель коробок в углу. Сел на корточки, спиной упёрся в холодную стену. Ноги краба щелкали где-то в двух метрах, ровно.

Форма Н-1, вспомнил я. Акт о несчастном случае на производстве. Причина: воздействие ракообразного. Есть ли такая графа? Или Директор впишет «неосторожность при разгрузке»? Скорее второе, и тогда семье компенсации не будет.

Надо было что-то делать, а не прикидывать выплаты.

Рядом со мной, на нижней полке уцелевшего стеллажа, лежал рулон стрейч-пленки. Новый, толстый, сто метров, на картонной втулке. Я взял его в обе руки, как сокровище.

Человек-паук работает на том же принципе, только у него бесплатно. У меня рулон стоит четыреста двадцать рублей, и бухгалтер внутри уже начал было верещать, но я его заткнул простой мыслью: наши жопы важнее, чем директорский KPI.

Я выглянул. Краб стоял ко мне боком, разбираясь с очередной банкой. Я рванул из-за коробок, зацепил конец пленки за торчащий уголок разрезанной стойки и побежал вокруг него по дуге, разматывая рулон на бегу. Пленка натягивалась, ложилась на ноги, скрипела, липла к хитину. Один оборот, второй. Ноги задней пары запутались, краб дернулся, со стуком рухнул на бок, и я уже почти поверил.

Он посмотрел на пленку глазами на стебельках. Маленькая клешня опустилась, поддела прозрачный слой и разрезала его, как ножницами открытку. Раз. Два. Оставшееся он просто пропорол шипами на голенях, шагнув вперед.

Обрывки повисли на ногах, как серпантин после праздника.

— Четыреста двадцать рублей, — сказал я. — И это без учета того, что ты мне сейчас вставишь эту втулку в… ладно, не будем.

Он развернулся ко мне. Целиком, все восемь ног, панцирь, ценники девяносто восьмого года, лоскут жилетки, большая клешня и маленькая, в которой он все еще держал банку. И пошел. Щелк-щелк-щелк-щелк…

Я схватил с пола первое, что попало под руку. Стеклянную литровую банку с чем-то мутным, из аномальных, надпись отклеилась. Открутил крышку и швырнул содержимым в морду.

Рассол влетел ему в глаза. Стебельки задрожали и втянулись, краб замер. В нос мне ударил запах, кислый и острый, будто кто-то квасил капусту в аквариуме.

Три секунды. Я потратил их на то, чтобы добежать до второго стеллажа, с консервами и хлебом, и спрятаться за ним.

Стеллаж стоял на четырех ножках и весил вместе с товаром килограмм триста. Что ж… я четыре месяца таскал холодильники на седьмой этаж без лифта, а злость, как известно, добавляет к грузоподъемности процентов пятнадцать.

Краб уже «проморгался». Ноги защелкали ко мне.

Я уперся плечом, поймал момент, и толкнул. Ножки скрежетнули по бетону. Стеллаж пошел, накренился, я толкнул еще раз, с криком возмездия за мою поясницу, которую потом придется греть грелкой всю неделю.

Триста килограмм железа и консервов рухнули на панцирь.

Гул. Лязг. Банки катились по всему складу, хлеб рассыпался, и на секунду стало тихо. Только пиииип из шахты и капель с потолка, соленая, в такт.

Из-под стеллажа с щелчком выскочила нога. Потом вторая. Потом я услышал стук… тот самый, с которым маленькая клешня ставит на бетон банку левиафана, аккуратно.

Уверен, что этикеткой вперед.

Большая клешня появилась сбоку, раскрылась, обхватила уголок полки и сжала. Металл разошелся со скрежетом. Стеллаж развалился на две части, и краб поднялся из-под них, стряхивая с панциря хлеб. Целый, зараза, вообще без единой царапины, только один ценник оторвался и уплыл в пене от колы.

Я отступал до тех пор, пока лопатки не встретили стальную дверь. Мокрую, шершавую, в ракушках. Слизь холодила спину сквозь жилетку.

Свет пульсировал синим. Уши давило так, что собственное дыхание я слышал, как через подушку.

Краб приближался, жвалы клешни широко распахнулись. С кончиков капало.

И тут дверь за моими плечами с грохотом дернулась, больно ударив меня по лопаткам. Словно со стороны коридора, за ракушками и слизью, по ней мощно так прилетело.

Я от неожиданности вжался в металл, не поняв сначала, что происходит. Грохнуло еще раз, глухо, будто в дверь с той стороны ударили чем-то тяжелым, словно тараном. Ракушки у моего уха хрустнули, две штуки отвалились и упали на бетон.

Что-то начало мощно давить на дверь снаружи, и дверная коробка застонала. Сталь у петель начала медленно, со скрипом, идти волной.

Дверь выгнулась внутрь.

Не согнулась, а именно выгнулась, как крышка на консервной банке, которую надули изнутри. Ракушки посыпались с нее градом, рассыпаясь по полу. Петли взвыли…

Третий удар, мощнее двух предыдущих! Я чудом успел откатиться в сторону. Стальной лист вместе с куском косяка, с бетонной крошкой и арматурой сорвался со своего законного места. Дверь просвистела рядом с ногой, ударила краба в большую клешню и с грохотом рухнула ему под ноги.

В проеме, среди пыли и обрывков слизи, стояла Швабра. Худая, в моей толстовке до колен, в синей жилетке поверх нее, с маркерным бейджиком «ШВАБРА. Стажер». Мокрые волосы, две черные шишки над лбом, голубые удивленные глаза. В руках пусто.

Глаза у меня в тот момент, наверное, вылезли из орбит не хуже, чем у краба. А про то, что случилось с глазами краба, лучше промолчать, потому что стебельки у него встали дыбом и задрожали, и выглядело это, как бы помягче, очень интимно.

Стажёр посмотрела на меня. Потом на краба. Потом снова на меня, чуть склонив голову, будто спрашивала, тот ли это склад.

— Я сказал: подсобка, три засова, никому не открывать, — выдавил я. — Особенно мне. Я четко помню.

Швабра секунду подумала, а потом просто пожала плечами.

Тварь шагнула к ней. Восемь ног перестроились, щелкая, панцирь с ценниками накренился вперед. Большая клешня раскрылась, и я услышал, как хитин скрипнул на суставе.

— Швабра, назад! — крикнул я, потому что больше кричать было нечего.

Клешня выстрелила ей в горло. Быстро, куда быстрее, чем он резал стеллаж…

Швабра подняла руки и перехватила ее на подлёте.

Просто взяла, ладонями за обе «кусачки», за самые кончики, как берут длинный багет в магазине, чтобы не помять. Клешня остановилась в десяти сантиметрах от ее шеи. Хитин заскрипел. Краб надавил, ноги проскользили по мокрому бетону, и… и ничего не произошло.

Она смотрела на клешню без интереса. Так смотрят на дверь, которая заклинила.

Потом плечи чуть сдвинулись, и она начала разводить «кусачки» в стороны.

Я где-то читал, точнее, видел ролик в три часа ночи, когда не мог заснуть, про пальмового вора. Краб такой, гигант, кокосы ломает. Сила сжатия три тысячи ньютонов, больше, чем укус льва. Но у всех крабов один секрет: мышца, которая сжимает клешню, огромная, а та, что разжимает, крохотная, для галочки. Поэтому опытный рыбак держит краба за клешню, зажав ее, и тот ничего не может сделать.