— Бездомные и агрессивные, — повторил я. — Ребята, я вас понимаю как никто. Меня в октябре тоже из общаги выселили.

Дальше пошел нормальный товар: хлеб, молочка, блок сигарет, канистра соляры для генератора. Я таскал, ставил, снова таскал и вслух прикидывал, сколько стоило бы нанять грузчика и почему эта мысль до сих пор не пришла в голову Директору.

Хотя чего гадать. Грузчику надо платить, а я и так тут живу. Эффективный оптимизатор, мать его.

Накладная нашлась под стрейч-пленкой на самой верхней коробке, приколотая степлером прямо к картону. Мокрая, но читаемая. Я развернул ее и пошел по строчкам, тыкая ручкой в каждую позицию, как учили на первом курсе логистики.

«Тушенка из левиафана, 48 банок». Есть, четыре коробки.

«Пена морская (плоть русалок), 12 уп.» Есть, пахнет хозяйственным мылом.

«Крабы-отшельники». Есть, скребутся. Спасибо, что хотя бы не матерятся.

«Молоко 2,5%, 30 шт.» Есть, слава богу, хоть что-то для бабулек.

Последняя строчка стояла отдельно, без штрих-кода и без цены. Просто квадратные скобки и текст.

[БРАК. ПОДЛЕЖИТ УТИЛИЗАЦИИ МЕСТНЫМ ПЕРСОНАЛОМ]

Я пересчитал коробки. Потом строчки. Потом коробки еще раз.

Все сходилось, лишняя единица товара в наличии отсутствовала. Кто-то на терминале вписал позицию и не положил.

— Местный персонал тут я и Котя, — сообщил я накладной. — Котя утилизирует исключительно сосиски. Так что брак ваш, ребята, где-то потерялся по дороге. Не мои проблемы.

Я сунул бумагу в карман жилетки и вернулся к поддону. Под пленкой в углу стоял тот большой ящик, который я заметил ещё на входе в лифт. Здоровый, падла, и весил он, судя по тому, как просела под ним доска, килограмм двести. Я толкнул его плечом. Не сдвинулся. Ладно, этот пусть стоит, у меня спина одна и без гарантии.

Где-то на десятой коробке я заметил, что дышу тяжелее обычного.

Воздух на складе всегда сырой, но сейчас он стал густым, как кисель. Каждый вдох отдавался на языке железом, а в горле солью, будто я не воздух глотал, а морскую воду через тряпку.

Я поставил коробку с молоком и посмотрел на ту, что рядом. На картоне росли кристаллы. Не иней, иней мелкий и белый. Эти были крупные, с ноготь, прозрачные, с гранями, и они прибавляли на глазах, как соль на веревочке в школьном опыте. Только тот опыт занимал неделю, а здесь хватало секунд.

Провел пальцем. Хрустнуло. Соль, обычная, на вкус. Я лизнул палец и сам себе за это сделал выговор.

Холод шел от бетона, снизу, через подошвы. Термометр на стене показывал плюс два, хотя пять минут назад стояло девять.

— Ну и ладно, — сказал я. — Холодильная витрина в зале все равно слабенькая. Считай, экономия на электричестве.

Прозвучало неубедительно даже для меня.

Поясница зудела. Не так, как после мешков с сахаром, а таким мелким, противным зудом, словно в окошко стучит кто-то с шестью пальцами. Я потер спину и решил, что первую партию товара пора нести в зал. Не потому что страшно, а потому что молоко портится.

Взял две коробки, покрепче, с тушенкой из левиафана. Что бы под этим не подразумевалось, банки по размерам стандартные. Подошел к двери.

Дверь была закрыта.

Я ее не закрывал. Я вообще никогда не закрываю дверь на склад в шесть утра, потому что руки заняты, а ноги не такие ловкие, как у Коти.

Поставил коробки. Взялся за ручку. Ручка не поддалась, зато под пальцами оказалось что-то шершавое и мокрое.

Я включил фонарик и посветил.

По стальному листу, вокруг замка и по петлям, блестели ракушки. Серые, конусами, с зубчатыми створками на вершине, такие налипают на днища барж и на сваи пирса. Они росли прямо из металла, будто сталь для них была деревом. От них исходил тихий влажный хрустик, как если кто-то жует чипсы с закрытым ртом, много и очень старательно.

Пока я смотрел, три новых конуса вылезли на замочной скважине.

— Не-не-не, — сказал я. — Стоп. У нас ремонт двери в смету не входит.

На стеллаже у стены стояла старая швабра, которую я оставил здесь после прошлого беспорядка. Я схватил ее за черенок, перевернул и врезал по ракушкам.

Черенок отскочил. Ракушки даже не хрустнули. Зато створки на них дернулись и захлопнулись, все разом, с щелчком, и из-под них полезла слизь. Желтоватая, тягучая, с запахом протухшей рыбы, которую забыли в пакете на балконе в июле. Она текла по щелям двери, заливала стык между полотном и коробкой и там застывала, серея, как строительный герметик.

Я ударил еще раз. Черенок треснул. Слизи стало больше.

— Понял. Понял, — я отступил и вытер руки о джинсы. Джинсы были новые, те самые, купленные по совету Леры. Внутренний бухгалтер всхлипнул.

Лампы дневного света над головой перестали гудеть.

Тишина продержалась секунды две. А потом из шахты подъемника пошел звук. Пиииип. Пауза, длинная, с эхом вниз, в коллектор. Пиииип.

Гидролокатор. Я такое только в кино слышал, про подлодки. Точное, ровное, будто кто-то внизу измерял расстояние до меня и остался доволен результатом.

Уши заложило. Я сглотнул, подвигал челюстью, как в самолете при посадке, не помогло. Давление росло, воздух давил на грудь, и я сообразил, что стою, чуть согнувшись, будто на мне килограмм двадцать невидимого груза.

С потолка капнуло. На щеку, потом на плечо. Я слизнул с губы. Соль, опять соль, как рассол.

Лампы мигнули и зажглись снова. Синие. Не электрически-синие, а глубокие, с зеленью, живые, каким светятся медузы в аквариуме и планктон в ролике, снятом на телефон с яхты. Свет пульсировал, медленно, в такт этому «пиииип», и в нем мои руки казались руками утопленника.

И вот тут в голове щелкнуло.

«ФА-А-А. ФА-А-А.»

Сука, только два гудка! Я стоял, думал про пленку и ипотеку, и посчитал два гудка, и рука сама, без спросу, отодвинула засов. Правило номер два, зона пять, черным шрифтом, Times New Roman, двенадцатый кегль: «Если гудков два, не трогай засов».

Я его нарушил. Я, который наизусть знает все листки, включая тот, что в генераторной, про рубильник и «У нас все по счетчику».

— Кротов, — сказал я себе вслух, — Ты дебил, поздравляю.

Телефон в кармане завибрировал. Я вытащил его мокрыми пальцами. Экран показал уведомление от Терминала!

Я даже не знал, что он умеет «пушить» на телефон…

[ЗОНА 5. ПРАВИЛО 2: НАРУШЕНО. ШТРАФ РАССЧИТЫВАЕТСЯ. ОЖИДАЙТЕ.]

— Ожидайте, — повторил я. — Как в поликлинике. Спасибо, очень помогло.

За спиной скрипнула доска.

Я обернулся. Пленка на большом ящике в углу поддона теперь шевелилась. Дышала. Поднималась и опускалась, медленно, как бок спящего пса.

А потом ящик поднялся.

Доски, которые я в полумраке принял за стенки ящика, оказались краями панциря, и откуда-то из-под него полезли ноги. Длинные, суставчатые, тонкие в сравнении с туловищем, как у паука, только каждая с мою руку и в хитине цвета старой ржавчины. Они выдвигались одна за другой, щелкали в суставах, находили опору на металлических бортах платформы и подтягивали тело выше.

Пленка сползла, коробки посыпались на бетон, и я увидел его целиком.

Краб. Панцирь шириной в полтора метра, бугристый, сверху весь в наростах. И на этих наростах, как на витрине секонд-хенда, висело… всякое интересное. Выцветшие ценники с ценами в рублях образца девяносто восьмого. «Кефир 3,2%, 11 ₽» Обрывки кассовой ленты, серые, скрученные. Две ржавые ручки от продуктовой тележки. Обломок пластиковой вывески с куском буквы «О». И лоскут синей ткани, точь-в-точь как моя жилетка, только застиранный до серости. На лоскуте болтался бейдж. Букв я не разобрал.

Правая клешня у него была огроменная. Сустав в районе моего пояса, самый кончик где-то у макушки, и она открывалась и закрывалась медленно, с влажным металлическим скрежетом, как гидравлические ножницы, которыми на разборках режут кузова.

Левая клешня была на удивление маленькой, с гаечный ключ примерно, и ей краб сейчас деликатно, двумя «пальцами», поднял с пола банку тушенки. Повертел. Поставил рядом с другой такой же. Этикеткой вперед.