— У меня есть документы.

— У тебя есть паспорт, с которым ты расплачивался кровью в клубе. Хочешь проверить, что там сейчас написано в графе «место жительства»?

Стас впервые за день задумался. Достал паспорт, полистал, нахмурился, убрал обратно.

— Чё ты гонишь, всё норм там. Пока.

— Ключевое слово услышал?

— Услышал. Ну и ладно.

Из открытой двери кабинета справа доносился стук по клавиатуре. Ровный, монотонный, без пауз на раздумья. Так печатает человек, который перепечатывает, а не пишет. Я шагнул к двери, потому что кто-то должен был шагнуть первым, а Фину с её шваброй наперевес вперёд пускать не хотелось.

Кабинет по первым ощущениям показался размером чуть больше моей подсобки, только без матраса и с худшим освещением. Три стола из дешёвого ДСП стояли вплотную, углом к углу, так что пройти между ними мог только очень худой человек или очень настойчивый. Два стола пустовали, если не считать папок. Папки лежали кипами, стопками, башнями, с надписями «Дело №» и номерами, которые расползались от чернил. На одной башне сверху стояла кружка с высохшим кольцом кофе на дне. Судя по слою пыли на кружке, дело тоже давно высохло.

За третьим столом сидел сотрудник.

Он перебирал стопку заявлений. Я видел их сверху: одинаковые бланки, одинаковый почерк с наклоном влево, одинаковая формулировка про шум после двадцати трёх ноль-ноль. Сотрудник брал верхний лист, читал, ставил галочку в углу, откладывал влево, брал следующий. Галочка, влево, следующий. Форма на нём сидела ровно, погоны младшего лейтенанта, аккуратно подстриженные волосы над воротником.

А лица у него не было.

Просто гладкая кожа от линии волос до подбородка. Ровная, чуть желтоватая, как пергамент старой папки, без глаз, без носа, без рта. Ни шва, ни складки. Если бы мне сказали, что это манекен из магазина спецодежды, я бы поверил, но манекены не ставят галочки.

Поясница дёрнула так, что я чуть не согнулся. За спиной Лера коротко выдохнула, и я услышал, как тихо щёлкнул её кулон, будто на нём треснула корка льда. Фина рядом наклонила голову, с любопытством поблескивая глазенками. Стас заглянул мне через плечо и присвистнул.

— О, чел. Это у него косметика такая? Типа тональник на всё лицо, я такое видел у одной девки в тиктоке…

Лера наступила ему на ногу. Своим ботинком на платформе. Стас не ойкнул, только удивлённо посмотрел вниз.

Сотрудник продолжал перебирать заявления. Галочка, влево, следующий. Он не повернул голову на голоса и не ускорился. Просто работал, и в этом движении было что-то настолько привычное, настолько казённое, что мне на секунду стало понятно, откуда берутся такие.

Никто его не проклинал и не ел. Его просто посадили под эти папки, и папки сделали своё дело, медленно, аккуратно, галочка за галочкой…

Я поймал себя на том, что поправляю бейджик на жилетке, которой на мне сейчас не было. Пальцы сжали пустоту на груди, и это отрезвило.

Значок Ильича под рубашкой был тёплым. Не горячим, не ледяным, обыкновенным тёплым, как металл, полежавший в кармане. Хороший знак или плохой, я решить не успел.

— Здрасьте, — сказал я максимально нормальным голосом, тем самым, которым разговариваю с бабушками про свежесть хлеба. — А майор Гущин у себя?

Пауза длилась ровно один лист. Галочка. Влево.

Потом рука с ручкой медленно поднялась, оторвалась от бумаги и вытянулась в сторону коридора. Ручка указывала на самую дальнюю дверь, в конце, где над проёмом горела тусклая лампочка и виднелась приоткрытая щель с жёлтым светом.

Рука не дрожала. Ручка была самая дешёвая, синяя, с обгрызенным колпачком.

— Спасибо, — сказал я.

Рука опустилась обратно. Следующий лист. Галочка.

Мы стояли в коридоре и смотрели на дальнюю дверь. Из-под неё тянуло сигаретами и тем же кофе из банки, а ещё чем-то, что пахло как обычный уставший человек, и это почему-то успокаивало.

— Ну чё, — Стас первым шагнул вперёд. — Пойдём?

Фина перехватила швабру поудобнее и пошла за ним.

Дверь в конце коридора открылась не сразу. Сначала я постучал, потом изнутри сипло сказали «да заходите уже», и только после этого доводчик соизволил пустить нас внутрь.

Кабинет был размером с два моих холодильника из Магаза и одну совесть. Половину пространства съедал железный сейф, серый, с пломбой на дверце, старый настолько, что сам мог бы числиться вещдоком. Вторую половину делили между собой стол, решётка на окне и масляный обогреватель, который гудел с обречённостью человека на третьей смене.

На столе гора рапортов подпирала старый монитор с толстой задницей, рядом стояла кружка с чайным налётом в палец толщиной и пепельница, полная до краёв. Пахло дешёвыми сигаретами, драпом и тем особым воздухом, который бывает в комнатах, где двадцать лет никто не открывал окно из принципа.

За столом сидел майор Гущин. Китель расстёгнут до третьей пуговицы, щёки обвисли, под глазами мешки, в которых можно хранить картошку на зиму. Он поднял на нас взгляд человека, который очень надеялся, что стук ему приснился.

— Здравствуйте, Пётр Ильич.

Он посмотрел на меня секунды две, потом что-то щёлкнуло за усталыми глазами.

— Кротов. Студент-кассир. — Голос у него был как гравий под колёсами. — Здравствуй. Чего пришёл?

Особого восторга в приветствии я не услышал, но и оружие он не достал, так что стартовали мы неплохо.

Затем взгляд майора скользнул за моё плечо, и щёки обвисли ещё сильнее. Он пересчитал нас, как пересчитывают пустые бутылки в конце вечера.

— Это что за делегация? Ты ко мне на экскурсию группу свою привёл?

— Друзья.

— У меня тут кабинет четыре квадрата и один стул для посетителей. Сколько вас, четверо? Кто-то будет стоять в сейфе.

Лера кивнула ему коротко и вежливо, тем самым кивком, которым она здоровается с преподавателями, чтобы те сразу понимали: она умнее их, но не станет этим пользоваться сегодня. Стас сказал «здрасьте, начальник» и полез глазами по стенам. На Стасе взгляд Гущина задержался чуть дольше, чем на Лере, и вроде бы майор даже собрался что-то сказать, но передумал.

Потом он посмотрел на Фину.

И вот здесь взгляд остановился. Не на секунду, не на две. Гущин смотрел на неё так, как смотрят на квитанцию с незнакомой суммой: без страха, но со внимательным нежеланием понимать. Кепка сидела на ней глубоко, толстовка висела до середины бедра, швабра стояла у плеча. Со стороны вроде бы ничего, обычная девчонка после смены в ларьке.

Фина под этим взглядом смутилась. И сделала единственное, что умела делать, когда становилось неловко. Опустила швабру на казённый линолеум и повела её восьмёркой. Тряпка прошла возле ножки стола, обогнула стул, вернулась. Вторая восьмёрка вышла ещё чище первой.

Лера положила руку ей на плечо и мягко забрала черенок. Фина посмотрела на неё, потом на пол, где осталась одна чистая дорожка посреди серой грязи, и виновато замерла.

Гущин наблюдал за этим молча. Затем взял со стола степлер и прошил им какие-то две бумажки, не глядя, привычным движением человека, который скрепляет судьбы по двадцать штук в час.

— Ну, — сказал он. — Рассказывай, Кротов. Только коротко. У меня гражданка Быкова в двенадцать со своим соседом-перфоратором.

Я рассказал коротко. Вышла к магазину, ночью, в дождь, ничего не помнит, не говорит, документов нет. Приютили, накормили, дали работу и жилье, чтобы под ногами не путалась. Хотим найти родных. Может, кто-то ищет. Просим пробить по базам.

Про краба, Терминал, инвентарный номер и Пастуха я аккуратно не упомянул. Гущин слушал, перекладывая рапорты из левой стопки в правую и обратно. За всё время он ни разу не посмотрел на меня прямо, только на бумаги, и от этого казалось, что он не слушает вовсе.

Я знал этот приём. Так слушают преподы, когда студент объясняет, почему просрочка не просрочка… в смысле зачетка не зачетка… короче, вы поняли.

— Всё? — спросил он, когда я замолчал.