Она положила на стол папку, шлёпнув ладонью сверху.

Сотрудник взял папку. Медленно, аккуратно, двумя руками, и положил на край стола к другим заявлениям. Потом произошло то, чего я предпочёл бы не видеть ни на сытый желудок, ни на голодный.

Кожа на его лице, там, где у людей бывает рот, натянулась и разошлась. Ровно, тонкой щелью, как расходится палец, если провести им по краю листа бумаги. Ни губ, ни зубов, ни языка. В щели виднелось что-то плотное и слоистое, серо-жёлтое, как спрессованные годами бланки в архивной папке. Щель шевельнулась.

— Гражданка Быкова… — прошелестело оттуда. Сухо, тихо, как ветер листает картотеку. — Ваше заявление… приобщено… к материалам…

Рядом со мной Лера положила ладонь на кулон и не отпускала. Значок Ильича у меня под рубашкой остался тёплым, но поясница выдала длинный, честный сигнал, который на языке моего тела означал «это похуже собак». Фина склонила голову набок, разглядывая сотрудника без всякого испуга, так же, как смотрела на кота. Стас просто смотрел с интересом.

Бабка поправила очки на носу и презрительно вздёрнула подбородок, глядя поверх стёкол куда-то в район гладкого лба.

— Ты мне тут не шелести, Михалыч! Ишь, лицо кирпичом сделал! Сидит, смотрит сквозь меня, будто я стеклянная! Приобщил он. К чему ты приобщил, к своей заднице? Глаза бы мои тебя не видели, бюрократ проклятый! В управу пойду, так и знай!

Лицо кирпичом. Я мысленно записал фразу в раздел «чёрный юмор, найденный в дикой природе». Ничего точнее про этого сотрудника я бы не придумал и за месяц.

Щель на лице сомкнулась так же ровно, как разошлась, и кожа снова стала гладкой. Ручка вернулась к заявлениям. Галочка, влево, следующий.

И тут в кабинет вошёл Стас.

Я не успел его поймать. Между «Стас стоит рядом» и «Стас уже у стола» временного промежутка почти не было, как будто отсутствие страха ещё и ускоряло ноги. Он обогнул бабку, наклонился к столу и помахал ладонью перед гладким лицом сотрудника. Туда-сюда, как машут перед камерой, проверяя, пишет ли.

— Бро, — сказал он доверительно. — Это у тебя маска такая латексная? С Алика заказывал или в косплей-магазе? Круто сидит, швов вообще не видно. А как ты кофе пьёшь? Впитываешь, как губка?

Галочка. Влево. Следующий лист.

— Не, ну ты хоть кивни. Или ты типа в образе? Уважаю. — Он выпрямился и повернулся к бабке с видом человека, готового помочь. — Бабуль, а вас вообще не смущает, что вы с манекеном базарите? У него ж хлеборезки нет. Как он вам штраф выпишет? Он свистнуть в свисток не сможет, куда ему.

Бабка обернулась. Медленно, всем корпусом, как поворачивается башня танка, когда находит более достойную цель.

Я видел, как её ярость переключается. Секунду назад она злилась на Михалыча, привычно, по-соседски, как злятся на плохую погоду. Теперь перед ней стояло куда более понятное зло: парень с растрёпанной укладкой, в дорогой рубашке, с идеально ровными зубами и глазами, в которых ничего не было.

— А ты кто такой? — спросила она тихо, и это было страшнее клюки. — Наркоман?

— Я Стас.

— Волосы растрёпаны, глаза бешеные, лыбится как дурной! Чего к сотруднику милиции пристал, пока взрослые разговаривают⁈ Обколются дурманом и лезут! Иди отсюдава, пока я тебе клюкой по хребту не перетянула, ирод малолетний!

Клюка поднялась. Не для замаха ещё, но уже намекала.

Стас не отступил. Он вообще, судя по всему, забыл, как это делается, вместе со страхом. Вместо этого открыл рот с явным намерением объяснить, что он не любитель дурман-травы, а менеджер по клинингу элитного клуба с контрактом на четыреста двенадцать лет.

Я понял, что через секунду в этом кабинете будет либо драка, либо лекция про Изнанку, и не знаю, что хуже.

Я взял его за капюшон и потянул назад. Ткань была дорогая и тянулась плохо, Стас тянулся ещё хуже.

— Извините, — сказал я бабке своим лучшим голосом для покупателей, которые сомневаются в сроке годности молока. — Он с ночной смены. Устал, заговаривается. Мы его домой ведём.

— В диспансер сразу, вот его дом! — Она погрозила клюкой мне, Стасу и заодно потолку с визжащей мебелью. — Ишь, молодёжь. Ни стыда, ни совести, ни трудовой книжки!

Фина в этот момент шагнула вперёд, и я похолодел, потому что не знал, как она поняла поднятую клюку. Но она всего лишь прошла к мокрому пятну возле двери, оставленному ботинками бабки, и одним коротким движением швабры протёрла его. Один мазок, без восьмёрок, чисто по совести. Потом вернулась в коридор и встала рядом с Лерой, как будто ничего не делала.

Бабка проводила её взглядом и, кажется, впервые за визит одобрила кого-то из присутствующих.

— Вот, — сказала она Михалычу. — Хоть кто-то работает.

Галочка. Влево. Следующий.

Мы поволокли Стаса к выходу. Он не сопротивлялся, только оглядывался на кабинет с сожалением человека, которого оторвали от хорошего кино.

— Не, ну ты видел? — спросил он у меня. — У него реально рта нет. Я думал, шов там где-то, а нет. Как он ест?

— Заявлениями, — сказала Лера. — Судя по всему.

Она шла последней, чуть позади, и говорила негромко, чтобы слышали только мы.

— Это когнитивная слепота. Психика так устроена: если она видит что-то, что ломает ей картину мира, она это просто замазывает. Как штукатуркой. Для бабки за столом сидит не то, что там сидит. Для неё это функция в погонах, ленивый Михалыч, который пьёт кофе из банки и не выписывает штрафы. Она даже видит какое-то лицо, просто такое, которое ей неинтересно запоминать.

— И слизь по стояку она тоже замазывает? — спросил я.

— Нет. Слизь она видит. Это просто жалоба на ЖКХ, жалобы на ЖКХ в картину мира входят. — Лера крутнула кольцо на пальце. — Обычные люди видят только то, что могут выдержать. И слава богу, Денис. Если бы они видели всё, тут была бы очередь не к Гущину, а к твоему ларьку за валерьянкой.

Я кивнул, потому что спорить было не с чем. В Магазине я это уже проходил: тётя Зина смотрит сквозь любую жуть, как сквозь рекламу, и остаётся счастливым человеком с кроссвордом. В универе, если подумать, подавляющее большинство не видело ни соли на полу, ни мазута с потолка, пока не заревела сирена.

Люди не слепые, просто у них хороший фильтр. Я свой, похоже, потерял где-то между первой ночной сменой и крабом.

— А у меня чё, фильтр сломался? — спросил Стас, которого я всё ещё держал за воротник. — Я ж его увидел.

— У тебя другое сломалось, — сказала Лера. — Фильтр у тебя как раз в порядке. Тебе просто плевать.

— Это хуже?

— Это капитальнее.

Стас подумал и, кажется, остался доволен.

Тугая дверь всё-таки выпустила нас на крыльцо, но не всех разом, как и предупреждал Гущин. Швабра застряла поперёк проёма, и Фине пришлось проворачивать её вертикально, как ключ в замке.

Снаружи было серо, мокро и обыкновенно, с проезжающим трамваем и запахом шаурмы от ларька на углу, и я чуть было не полюбил всю эту серую обыкновенность целиком.

Уже с крыльца, сквозь закрывающуюся дверь, из глубины коридора долетело:

— Ирод ты, Михалыч! Сидишь, лицо кирпичом, чтоб только не работать! Тьфу на вас!

Мы успели спуститься на две ступеньки, когда дверь за спиной снова заскрипела и распахнулась. Гражданка Быкова выбралась на крыльцо вслед за нами, придерживая тугую створку клюкой, чтобы доводчик не отхватил ей палец. На нас она даже не глянула. Её интересовал только проём, куда она развернулась всем корпусом для последнего залпа. Как батарея, которая не уйдёт с позиции, пока не расстреляет весь боекомплект.

— И с собаками у гаражей разберись, Михалыч! — гаркнула она в глубину коридора, притормозив на пару секунд. — Совсем ополоумели! Раньше кости грызли, шавки, а вчера иду со «Светофора», гляжу: сидят кружком и молчат! Не лают, не жрут, сидят, как на партсобрании! А один, рыжий такой, вислоухий, в луже цепь золотую полощет! Толстую, с палец! Полощет и полощет, чтоб ему пусто было! Откуда у собаки цепь, я тебя спрашиваю⁈