Сначала глухой удар. Тяжёлый, будто на стол в кабинете уронили что-то размером с телевизор. Потом фарфор. Не звяк ложечки, а короткий, звонкий взрыв: чашка, блюдце и всё, что стояло рядом, разлетелись по полу. И сразу за этим раздался голос.

Не голос Директора. Низкий, вибрирующий, он произнёс несколько слогов на языке, которого я не знал и знать не хотел. От этих слогов затылок словно набили иголками изнутри, а зубы заныли, как от ледяной воды.

Швабра дёрнулась и посмотрела на телефон. Котя прижал уши.

— Всё, Кротов, — быстро, почти скороговоркой сказал Директор, и впервые за всё время я услышал в его баритоне что-то похожее на торопливость. — У меня тут… из налоговой пришли. Кстати. Передай инвентарю номер два, чтобы не царапала свежую штукатурку. За порчу стен тоже предусмотрен штраф, статью найдёшь в регламенте. Конец связи.

Гудки… Тишина. На экране «Телеги» повисло «вызов завершён, 14:32».

Я постоял, глядя на телефон. Из налоговой, значит. С таким голосом. Ну да, в налоговой народ работает ненормированно, слышал.

— Короче, — сказал я вслух, обращаясь к коту, стене и стажёру, — я дойная корова, которая сама считает свои надои, сама сдаёт молоко и ещё благодарит за то, что ей с душой объяснили норматив удоя. Гениальная схема. Надо будет запатентовать.

Котя не ответил. Он всё ещё смотрел вверх, на пустое место под лампочкой.

Я убрал телефон в карман жилетки, рядом с ручкой-мультитулом, и повернулся к Швабре. Царапины на стене стали заметнее: десяток белых борозд там, где она скребла краску.

Штраф за штукатурку, ага. Свежую. Он сам проговорился и даже не заметил. Или заметил и решил, что я тупой.

— Пойдём, — сказал я и мягко взял её за локоть. — Кофе с сахаром, потом разберёмся. Тут дверь или уже не тут, это вопрос не на пустой желудок. В том числе и для Коти.

Она не сдвинулась.

Локоть под толстовкой был холодный, как бутылка из витрины, и твёрдый, как арматурный прут. Я потянул чуть сильнее, для приличия, понимая, что при желании она сдвинула бы эту стену быстрее, чем я её на сантиметр.

Вместо того чтобы пойти за мной, она перехватила мою руку. Не грубо, но так, что вырваться я бы не смог, даже если бы упёрся ногами в стену. Развернула мою ладонь и прижала её к бетону. Ровно к тому месту чуть ниже уровня пояса, где, по всем законам столярного дела, у двери должна была сидеть замочная скважина.

И посмотрела на меня. Не с ужасом уже, а с вопросом.

«Чувствуешь?» — я прочитал это в её глазах.

Бетон оказался холодным. Обычный декабрьский бетон в неотапливаемом тупике, от которого пальцы стынут за пять секунд. Шершавый, с крошками краски.

Только под самой серединой ладони, в одной точке размером с монету, шло тепло. Слабое, но вполне ощутимое. Оно нарастало и спадало, нарастало и спадало, с промежутком в секунду или чуть больше. Как будто там, за десятью сантиметрами монолита, в замурованном пространстве, до сих пор что-то работало. Гудел трансформатор? Крутился вентилятор в старом блоке питания?

Я стоял с прижатой к стене ладонью, чувствовал этот пульс и думал, что у меня дедовские часы на другой руке тикают примерно в том же ритме.

Котя наконец опустил голову и посмотрел прямо на меня.

Ладонь я от стены убрал сам. Загадка пропавшей двери никуда не делась, но дедовские часы на другой руке показывали без пяти восемь, а в восемь ноль-ноль на точку заступает тётя Зина. Вопрос с дверью отправился на ту полку, где у меня лежала просрочка: не пропадёт, но и вечно там валяться не сможет.

— Пошли, — сказал я Швабре. — У нас смена сдаётся. Стену ты уже поцарапала, хватит с неё на сегодня.

На этот раз она пошла. Оглянулась дважды, но пошла.

В зале я первым делом развернул бейджик у неё на жилетке чистой стороной наружу. Маркерное «ШВАБРА. Стажёр» мне сейчас не нужно ни в одном разговоре.

Черные шишки прикрыл ей волосами. Благо шевелюра у стажера была достаточно густая. В будущем надо будет ей кепку или шапку докупить.

Также набрал сообщение Лере. Неловко беспокоить её так рано, но она сама говорила вызывать её по любым вопросам. Так что пусть держит слово. Её совет мне сейчас очень пригодиться, и пусть на Швабру посмотрит.

Котя проследовал к миске и всем видом показал, что вопросы мироздания подождут, а корм нет.

Тётя Зина вошла в восемь ноль две, шаркая мокасинами и стряхивая с зонтика последние капли. Поставила сумку на прилавок, вздохнула своё «осподи-и-и», заправила ручку за ухо и только потом подняла глаза.

Швабра стояла посреди зала в моей серой толстовке до колен, с мокрыми колтунами на голове и смотрела на неё так, как смотрят на поезд, который непонятно куда едет.

Тётя Зина осмотрела её сверху вниз. Колтуны, толстовку, босые ступни в старых кроссовках. Потом перевела взгляд на меня и покачала головой.

— Ну наконец-то, — сказала она.

— Что «наконец-то»? — спросил я.

— Бабу привёл. Я уж думала, ты тут с котом до пенсии сидеть будешь.

— Зинаида Петровна, это не…

— Ой, да ну тя. — Она махнула рукой в воздухе, и тема моей личной жизни закрылась, как лоток на ночь. — Откуда вытащил-то? С теплотрассы?

Я открыл рот, чтобы соврать что-нибудь складное, и понял, что складнее теплотрассы у меня ничего нет.

— Примерно оттуда.

— Оно и видно. — Тётя Зина подошла к Швабре и взяла её за руку. Подержала, поморщилась. — Ледяная. Ты чего её не кормишь? Кофе давал?

— Давал. С сахаром.

— С сахаром, — передразнила она. — Мужики. Девочка синяя, как курица из морозилки, а он ей сахар. — Она обернулась к стажёру и повысила голос, как говорят с иностранцами и глухими: — Тебя как звать, милая?

Швабра посмотрела на неё и слегка наклонила голову. Компьютер завис.

— Она не говорит, — сказал я. — Пока.

Тётя Зина кивнула так, будто именно этого и ждала.

— Запугали, значит. Бывает. У меня племянница после мужа полгода только мычала. Потом ничего, разговорилась, теперь не заткнёшь. — Она достала из-под прилавка чистую тряпку, встряхнула её и вложила Швабре в руки. — На. Витрины протри, а то Дениска их только для вида трёт.

— Да я не…

— Я вижу, я не слепая.

Девушка, которая шесть часов назад держала над головой краба весом с мотоцикл, приняла эту тряпку двумя руками. Бережно, как диплом. Посмотрела на тётю Зину, потом на меня. Я кивнул. Она развернулась, подошла к холодильнику с молочкой и повела тряпкой по стеклу ровными восьмёрками.

Через полминуты она замурлыкала босса-нову. Тихо, себе под нос.

Тётя Зина постояла, поглядела и цокнула языком.

— Немая, запуганная, зато работящая. Не упусти, Дениска. Не то что эти ваши с губами.

— Какие «с губами»?

— Такие. Которые на телефоне сидят и ногти сушат. — Она раскрыла сканворд, поправила очки одним пальцем и уткнулась в клетки. — Растение семейства лилейных, четыре буквы.

— Лук, — сказал я.

— Три буквы.

— Тогда не знаю.

Так закончилось знакомство. Имени тётя Зина не спросила. Видимо, посчитала, что оно и не нужно, либо ей было просто до лампочки.

Лера приехала минут через сорок, на такси, с мокрым комками земли на подошвах ботинок. Перед дверью на секунду замерла и стрельнула глазами в верхние углы зала, я эту привычку уже знал наизусть. Потом вошла и кивнула тёте Зине.

— Доброе утро, Зинаида Петровна.

— Доброе, коли не шутишь, — не поднимая головы, ответила та. — Угощайся кофе. Только осторожно, он плюется.

Лера подошла к кофейному аппарату, оперлась локтем и посмотрела на меня с тем выражением, каким смотрят на человека, который обещал не влезать в неприятности и вышел из них с новым шрамом.

— Ну как, живой? Давай, рассказывай, только вкратце, — она начала колдовать

— Чёрную пятницу пережил, — сказал я. — Пятьдесят процентов на всё, красный дождь, небо синее. Продал часы Третьему сентября, чтобы он календарь не листал. Пустил переночевать зубастого, который хотел снять с меня шкуру. Шамхат заказала на семь сестёр. Толик пытался с ней флиртовать. Это если вкратце.