— Я учту, — сказал я.

Директор что-то ответил про кадровый резерв и горизонт планирования, но слова уже сыпались мимо, как мелочь из дырявого кармана. Всё моё внимание уехало на три шага вперёд, туда, где Швабра стояла вплотную к голубому бетону и не отлипала от него.

Причём стояла она не как человек, который разглядывает стену. Она стояла как человек, который стоит перед дверью.

Её правая рука сама поехала вниз, на уровень пояса, пальцы сжались вокруг пустоты и сделали короткий, отработанный жест: нажать ручку, потянуть на себя. Левая рука при этом висела чуть приподнятой и согнутой, будто придерживала что-то у бедра. Поднос? Стопку накладных или ящик с товаром? Что-то такое, что носишь каждый день и уже не замечаешь, что несёшь.

Дверь не открылась. Потому что двери там не было.

Швабра повторила жест. Ещё раз. И ещё. На четвёртой попытке рука прошла сквозь то место, где должна была быть ручка, и упёрлась ладонью в холодную краску.

Вот тут её и сорвало.

Она вцепилась ногтями в бетон ровно там, где у любой нормальной двери идёт щель между полотном и косяком. Скребла сверху вниз, коротко, часто, с тем сухим звуком, который я слышал из зала. На краске оставались белые царапины. На ногтях, судя по всему, тоже, но ей было не до ногтей.

Потом она отступила на полшага и стала тыкать пальцем в стену на уровне груди. Раз, два, три, четыре. Пауза. Снова четыре раза. Так тычут в кодовую панель, когда набирают комбинацию, которую не помнишь головой, но помнишь пальцами. Панель не отвечала, потому что на этом месте висела только облупленная голубизна.

И тогда Швабра снова обернулась.

Я много чего видел в её глазах за последние сутки. Пустоту. Вопрос «правильно ли я вымыла пол». Полное равнодушие к крабу, которого она держала над головой. Но сейчас там стояло другое. Так смотрит человек, который дошёл до своей квартиры, достал ключ и увидел, что вместо двери на площадке сплошная кирпичная кладка. А соседи проходят мимо и удивляются, чего это он застыл.

— Я тебя вижу, — сказал я ей тихо, прикрыв микрофон ладонью. — Сейчас разрулим.

— Кротов, ты меня слушаешь? — спросила трубка.

— Слушаю, конечно. Расширение, горизонты, резерв.

— Я про мотивацию говорил.

— И про мотивацию слушаю.

Я подошёл ближе и наконец посмотрел на стену так, как надо было посмотреть в первый день. Но кто в здравом уме разглядывает тупик тёмного коридора за инвентарной?

Теперь я смотрел на неё как аудитор на накладную, в которой цифры вроде сходятся, но подпись стоит подозрительно ровно. Словно ее вставили через редактор.

Краска здесь была та же самая, голубая, облупленная, с чёрными оспинами там, где отвалилась штукатурка. Только вот рисунок этих оспин мне что-то напоминал. Я перевёл взгляд на соседний участок, ближе к двери инвентарной, потом обратно. Пятно в форме кривой запятой. Трещина, идущая от него вправо вниз. Скол размером с пятак у самого пола.

Всё совпадало. Один в один, до последней чешуйки.

Магазин просто скопировал кусок стены и вставил его рядом. Как ленивый дизайнер, который в три ночи затирает на макете лишний объект штампом и надеется, что заказчик не станет приглядываться.

Ctrl + C, Ctrl + V.

Я опустил глаза. На линолеуме перед стеной, у самого плинтуса, лежала потёртость. Матовая, стёртая до серого, в форме аккуратного полукруга. Такой след оставляет провисшая дверь, которая тысячу раз чиркнула нижним краем по полу, открываясь наружу. Радиус сантиметров восемьдесят. Стандартное полотно.

Двери нет. Траектория осталась, вплавленная в пол, как рисунок на выцветшей клеёнке.

И ещё кое-что. В самом низу, где стена уходила в плинтус, из бетона торчал клочок бумаги. Крошечный, с ноготь, желтоватый. Я присел на корточки и потянул. Не пошло. Клочок держался так, будто его залили в опалубку вместе с раствором и оставили на десять лет схватываться.

Малярный скотч, приклеенный к бумажке. На торчащем куске сохранилось полслова, написанное чёрным маркером:

«…ходи»

Не входи? Заходи? Не уходи? Три варианта на выбор, и ни один мне не нравился.

Почерк я узнал. Точнее, узнала та моя часть, что вчера полночи разглядывала мокрый бланк с надписью «Годна к работе». Те же угловатые буквы, тот же нажим.

Влад. Мой предшественник. Человек, которого я ни разу не видел и от которого мне досталась инструкция на стене за обогревателем: «Беги отсюда».

— Илья Сергеевич, — сказал я в трубку, — а у нас в магазине раньше было ещё одно помещение? Которого сейчас нет?

Пауза. Звяк ложечки.

— Кротов, ты представляешь, сколько у нас точек по сети? Я, по-твоему, должен помнить, где и когда в каждом ларьке переклеивали обои и переносили перегородки? У меня на это есть подрядчики.

— То есть перегородки переносили.

— То есть я не помню, — отрезал он. — И потом, что ты называешь помещением? Ниша под швабры это помещение? Кладовка два на полтора? У тебя тупик за инвентарной, я его вижу на плане, там ничего нет и не было.

— На плане.

— На плане, Кротов. Документ первичен, всё остальное твои утренние ощущения. — Он вздохнул, и вздох получился почти отечески усталым. — Ты же понимаешь, мы постоянно реструктуризируем наши активы. Бизнес живой. Если какой-то отдел больше не приносит пользы или, скажем так, начинает накапливать слишком много издержек, мы его просто удаляем. Оптимизируем под ноль. Расширение площадей за счёт сокращения неэффективных зон, это азбука.

— Под ноль, — повторил я.

— В бизнесе не должно быть слепых зон, Кротов. Ни в отчётности, ни в планировке.

Я слушал этот корпоративный кисель, стоя перед полукруглым следом на линолеуме, и понимал: он говорит буквально. Ни одного переносного смысла. «Удаляем» значит удаляем. «Под ноль» значит под ноль. Магазин умеет стирать комнаты вместе с полками, стеллажами и, возможно, людьми, которые в этот момент придерживали левой рукой стопку накладных.

Швабра снова повернулась к стене и провела по ней ладонью, теперь медленно и как будто извиняясь.

Я шагнул ещё ближе, почти вплотную, и в телефоне что-то треснуло.

— … ротов, ты слы……тивация это не……ррр…

Голос Директора рассыпался на куски, как будто его прогнали через сломанную рацию. Между словами лезло шипение, а в шипении, если вслушаться, что-то ритмично постукивало, глухо и низко. Я отступил на шаг. Голос вернулся целиком, на середине фразы про горизонт планирования. Шагнул обратно. Помехи.

Сотовая связь, стало быть, в этом углу ловит хуже. Хотя Директор дозванивался мне и на складе, и в щитовой, и, подозреваю, дозвонился бы на дне Марианской впадины. Но здесь, у стены, между мной и ним что-то стояло. Или кто-то. Или просто бетон особенно толстый.

В коридор из зала зашёл Котя. Видимо, решил, что миска подождёт. Он подошёл к нам, сел ровно на границе полукруглого следа, лапы поставил на матовое, хвост оставил на глянцевом, и задрал голову.

Взгляд у него шёл выше человеческого роста и упирался во что-то, что для меня выглядело как пустой участок голубизны под самой лампочкой. Зрачки у кота расширились до чёрных монет. Уши стояли торчком, но не назад, а вперёд, как у охотника, который слушает мышь в стене.

Мне от этого стало настолько неуютно, что рука сама полезла за воротник. Значок с Ильичом сидел на месте, холодный, гладкий, без единого намёка на ржавчину.

Ладно. Коты вообще любят пялиться в пустые стены. У бабушки в деревне кот мог час сидеть перед голой печкой и смотреть на неё так, будто там показывают финал Лиги чемпионов. И ничего в той печке не сидело, кроме золы. Так что не обязательно, что в стене прячется какая-то чертовщина.

Не обязательно. Просто вероятность ненулевая.

— … и поэтому, Кротов, — вернулся Директор, когда я отступил ещё на полшага, — я и говорю: работай, не отвлекайся на интерьер, интерьер это зона ответственности собственника, а не персонала. Твоя зона это касса и…

Дальше в трубке случилось то, чего я от этой трубки не ждал.