«Железную Руку не удержать», — возразила Серлис. Она видела это в Эрсфеле, когда он сражался с Ильдорэ. Безумие гнало его, как бурная река. Он не мог остановиться. «Все, что у него есть, — это его мечта».

«Тогда почему именно мы должны стоять на его пути?»

Это должна быть я. Все в деревне говорили, что я родилась под счастливой звездой. Что я предназначена для величия. Ламмергейр тренировал меня, говорил, что я могу быть такой же быстрой, как Берис. Доспехи рыцаря ужаса и магический клинок. Это должна быть я. Но Джон — он замедлил нас на пути на юг. Получил ранение от того Ватлинга. Он хорошо справился на Прямой Дороге, но это лишь благодаря Альфу, который о нем заботился. Может быть...

«Я решила пойти, — сказала она, — но ты можешь остаться здесь, если хочешь. Я не буду думать о тебе плохо».

Джон покачал головой. «Я пойду с тобой. Просто…» — Он потер бок, где был ранен. «Мне никогда не нравились грустные истории. Я всегда хотел, чтобы история изменилась или бард перестал петь. Часть в «Песне Девяти», где Пейр остается и сражается с лордом Боуном в одиночку — я никогда не любил ее. Видеть приближающуюся смерть и все равно стоять там...» Он вздрогнул. «Я не знаю, как он это сделал».

«Друзья!» Из темноты появился Селемос. Он оглянулся через плечо, дабы убедиться, что никто больше не смотрит, затем снял свой тяжелый шлем. Его бледные эльфийские черты раскраснелись. «Если бы я подумал об этом лучше, то бы назвался завуалированным воином из какой-нибудь далекой страны. Этот шлем — проклятие». Он посмотрел на двоих других. «О чем мы говорим?»

«О завтрашнем дне», — пояснила Серлис.

«О завтрашнем дне, наверное», — вздохнул Джон. Он начал стаскивать перчатку, обнажая покрытое шрамами запястье. «Вокруг никого нет. Хочешь...»

Серлис отвела взгляд. Было странно, что за время путешествия на юг природа Селемоса стала чем-то непримечательным, просто еще одной рутинной работой, которую нужно было выполнить. Принести воды, свернуть одеяла, накормить вампира, вымыть котелок. Джон отдавал больше всех, Пердия тоже позволяла вампиру питаться от нее. Серлис - нет. Она никогда не отказывалась, но всегда уходила из лагеря, когда жажду Селемоса уже было невозможно игнорировать.

Селемос покачал головой. «В завтрашней битве жажда крови даст мне преимущество». Он взглянул на Серлис. «Ты рассказала ему о плане?»

«Да».

«У тебя встревоженный голос, друг Джон».

«Плохое предчувствие, вот и все. Это пройдет». Джон теребил свою перчатку. «И нежелание умирать прямо сейчас. Это тоже».

«Это просто нервы», — отмахнулась Серлис. «Никто из нас завтра не умрет. Я не позволю этому случиться».

Селемос сел. «Я умирал четыре раза».

«Да, но ты эльф. Ты вернешься».

«В некотором роде. Я помню только части своих предыдущих воплощений. Требуется много времени, чтобы достичь — ах, для этого нет человеческого слова. Целостности, может быть. Непрерывности. Это тоже сложно в меняющемся мире. Мои другие жизни — они были в других местах, в других обстоятельствах. Для меня это только истории». Он вытащил меч и положил его на колени, рассматривая лезвие в темноте. «Мое самое ясное воспоминание — это смерть каждой из них. Мой первый конец был в Некраде. Я стою на страже на вершине стены. Смертные выходят из леса. Один из них - Перевертыш. Она превращается в птицу и взлетает, а потом снова становится женщиной, и ее копье настигает меня – прямо сюда». Он похлопал себя по животу. «Мой второй... Я думаю, я угас. Помню, как бродил по незнакомым землям, далеко за морем, и мечтал о потерянном Некраде. Я шел так долго, что дошел до края света, но Перворожденным нет выхода. Я просто превысил пределы выносливости своего тела, и мир призраков забрал меня».

Он почистил лезвие точильным камнем.

«Третий я почти не помню. Вспышка молнии над лесом? Тогда я был лесным эльфом, возможно, связанным с древом жизни, которое было уничтожено бурей — но если я был связан с деревом, то, должно быть, прожил тысячи лет в той жизни, хотя ничего из этого не помню, даже во снах».

«Четвертая жизнь — я помню, что тогда у меня тоже были смертные друзья, но их лица и имена утрачены. Думаю, возможно, я был принцем королевства Ильдатах».

«Где это?» — спросил Джон.

«История тех земель слишком длинна, чтобы рассказывать ее здесь. После того, как энхедраи отвоевали Некрад, было время, когда мы дружили со смертными. Счастливыми были те дни – жаль, что я не могу вспомнить их отчетливо. Мы, эльфы, жили в волшебном городе, и из него отправлялись на поиски приключений или на помощь королевствам смертных. Но в конце концов все обернулось плохо, и между смертными и эльфами снова началась война. Эльфы победили, и королевства смертных на севере были разрушены. Дикий народ — потомки выживших из тех потерянных королевств». Селемос вздохнул. «Мне нравится думать, что я умер до того, как Ильдатах испортился. Что я пал, сражаясь бок о бок со своими смертными друзьями».

Он на мгновение замолчал, и единственным звуком было скрежетание точильного камня по стали.

«Смерть приходит за всеми нами. Перворожденные говорят, что мы бессмертны, но это пустое хвастовство. Если бы Ламмергейр не спас меня, я — Селемос Ул'Элитадил Америт — исчез бы, и ничто из меня не пережило бы испытания призрачным царством. Вы, смертные, — для меня бесконечно удивительно, как вы живете в тени смерти, но при этом наполняете свои дни таким количеством жизни.

Я не говорил вам об этом, но я встречал сына леди Ольвы, Дервина Истерзанную Душу. Он сказал, что я обречен поддаться красной жажде и стать монстром. Это правда, что жажду продолжения существования невозможно обуздать — даже Америт в конце концов пила. Так что вот моя надежда — жить так же яростно, как смертные, наполняя свои дни безумными стремлениями, и что эта жизнь завершится славной битвой».

Он поднял сверкающий клинок. «Это утешает тебя, друг Джон?»

«О, да. Бессмертный, который ищет достойную смерть, и смертная, которая считает себя непобедимой. Когда мы выходим?»

Селемос снова надел шлем. «За два часа до рассвета».

Я не считаю себя непобедимой.

Джон лежал рядом с ней в их общей палатке. Серлис не знала, спит ли Селемос на дальней стороне храпящей горы, но она определенно не спала. Она была в была в полном сознании, и каждый шорох ветра или подергивание мускулов наполняли ее смыслом. Ее переполняла жажда битвы.

Когда она закрывала глаза и пыталась заснуть, то могла думать только о черном мече. Не таком, каким она видела его ранее в тот день, когда Альф размахивал им, а марширующие солдаты ликовали, не как символ, а таком, каким она видела его на Прямой Дороге под землей, когда он горел в темноте и прорубался сквозь бесчисленных врагов.

Таком, каким она видела его в Эвервуде, когда он звал ее в Доме Рейнджеров.

Это было ужасное оружие. Она видела, чего стоило Альфу носить его. Оно было жестоким и коварным — Альф провел всю свою жизнь прикованный к Разрушителю Чар, не давая ему попасть в руки недостойных владельцев, таких как Идмаер Железная Рука. Такое оружие было слишком мощным, чтобы оставаться неиспользованным. Но Альф смертен. Наступит день — возможно, скоро — когда он больше не сможет владеть этим мечом. Это почти произошло, когда они сражались с Раеком. Если бы Альф пал там, что стало бы с Разрушителем Чар?

Она представила, как Альф спотыкается в бою, как какой-нибудь вражеский рыцарь сбивает Ламмергейра с коня. Казалось бы, все потеряно – пока неизвестная героиня не подняла бы черный клинок.

Владетель, мы наведем порядок в мире.

Голоса нарушили ее размышления. Капитан Брасс и какой-то человек с Побережья Эллса.

«Там. В той палатке».

«Ты совершенно, совершенно уверен?» Голос Брасса.

«Я был в Некраде. Я знаю, как звучит гребаный эльф-колдун».

Серлис выглянула из-за полога палатки. Темные фигуры на фоне звезд. Брасс и еще полдюжины мужчин. Все вооружены.

«Сел!» — прошептала она. «Проснись!» В темноте палатки она начала разбираться с хитросплетениями доспехов рыцаря ужаса, со всеми их хитроумными ремешками и застежками, похожими на переплетающиеся виноградные лозы и острые шипы.