«Лаэ найдет лекаря. Иди».

Все ушли, с неохотой. Альф не мог сказать, был ли Селемос все еще на крыше.

«Если лорды придут за тобой, — сказал Разрушитель Чар, — я научу их бояться нас».

«Я не хочу, чтобы они боялись меня. Мне не нужны новые враги».

Он воткнул меч в пол, забыв, что они находятся на самом верхнем этаже гостиницы. Лезвие пронзило полированные доски, как масло, и на четыре дюйма ушло в потолок комнаты внизу. Альф поморщился.

«Будь начеку, ладно?»

Красное сияние демонического меча озарило комнату.

Альф закрыл глаза.

Он не будет спать, не должен спать. Он будет бдеть ради Ольвы, даже если усталость окутывает его, как саван. Он упорно шел по Прямой Дороге, радуясь возвращению к приключениям, но ему уже не в первый раз приходилось признавать, что он стар и потрепан жизнью. Альф едва чувствовал вес Ольвы, когда нес ее, но теперь, когда она лежала в постели, его плечи болели так, словно их обожгло огнем.

Вид раны на боку Ольвы заставлял его сердце сжиматься от боли. Гундан всегда внушал ему необходимость защищать целителей, и Альф чувствовал себя так, будто дварф отчитывает его через пропасть десятилетий. Ты стоишь там и принимаешь удары на себя, чтобы они не пострадали, ты, большой тупица. Твоя работа — защищать их. Ты принимаешь удары на себя.

Это был первый раз с момента нападения Железной Руки, когда он смог сесть в тишине и подумать. Была та последняя ночь в Эрсфеле, когда Ильдорэ, словно призрак прошлого, снова назвала его Ламмергейром, а потом клетка Железной Руки и все разговоры о страшных деяниях, пророчествах и предзнаменованиях. Тьма, поднимающаяся в Некраде, отчаянная попытка победить зло. Что сказал Идмаер?

Эльфы работают, Ламмергейр, над каким-то гнусным замыслом. Поднимается новая тьма.

Что это вообще значило? Пророческий вздор. Героические слова, похожие на стук пустых шлемов.

Идмаер Железная Рука обладал этой героической уверенностью, этим ярким безумием. Мечта о миссии поглотила его, его внутреннее видение было более реальным, чем мир бодрствования. Пейр тоже обладал этим — и Дервин, в течение некоторого времени. Когда кто-то обладал этим ощущением величия, ничто не могло отговорить его. Даже если весь мир ополчился бы против него, он никогда бы не сдался. Это было заразительно — Пейр вдохновлял других. Он вдохновил Альфа, заполнил пустоту в нем, которую у других людей могли бы заполнить амбиции, любовь, жадность или вера. Он дал Альфу цель.

И Альф потерял ее после того, как они убили Лорда Боуна. О, у него был долг. – Альф был очень хорош в исполнении долга, в том, чтобы не сбиваться с курса и упорно идти вперед. Двадцать лет ползания в Ямах, двадцать лет выполнения порученной ему задачи. Он делал то, что у него хорошо получалось, потому что не знал, чего хотел. Он остался в Некраде даже после того, как остальные Девятеро перешли на новые должности, говоря себе, что, поскольку жертва причиняла ему боль, она должно быть того стоит.

Затем в его жизнь вернулась Ольва, и он увидел, насколько был опустошен. Ольва ничего не знала о большом мире за пределами Эрсфеля, но она прожила свою жизнь там, где у Альфа были только обрывки миссии. На мгновение показалось, что они исцелят друг друга, в ярком видении Дервина о том, каким мог быть Некрад. Сияющее, искупительное видение лучшего города, лучшего мира. Альф позволил этому видению снова вдохновить его, как будто он пришел с холода согреть замерзшие руки у огня.

Тогда он понял, что что-то не так. Они призвали его возглавить движение Неповиновения, отправиться на юг и сражаться с другими людьми. Убивать людей, которые никогда не делали ему зла, которые не сделали ничего, чтобы заслужить смерть, кроме того, что родились не в той провинции, кроме того, что служили не тому лорду. Альф, может, и был дураком, но невиновным его не назовешь. Он был наемником. Убивал за деньги. И некоторые люди на другой стороне действительно заслуживали смерти.

Это все проклятый меч. Клинок поднял Альфа над миром смертных. Сила этого предмета — когда он был в полном расцвете своей мощи — означала, что Альф не мог считать себя просто еще одним солдатом или даже рыцарем. Он был сам себе хозяином. Монстром, столь же страшным и ужасным, как любой древний вампир или дракон. Он понял это, когда уступил меч Бору. Одно неловкое движение — и мир был ранен.

Без меча он был просто смертным человеком. Больше не Ламмергейром. И мог вернуться домой с Ольвой.

А Ольва — у нее не было того же яркого видения, того прикосновения безумия и судьбы, но она нашла что-то другое. Цель, рожденную землей, которую она любила, домом, который она создала. Не поиски, а призвание. В неуклонном потоке силы земли, в бесконечных тайнах исчезнувшего прошлого она нашла цель.

И снова он согрелся огнем чужой души. Большой Альф, всегда последовательный, всегда верная правая рука. Еще двадцать лет упорного, преданного служения, никогда не поднимая головы. Дайте ему упряжь, и он ее наденет, дайте ему ношу, и он будет нести ее, пока все силы не покинут его конечности.

Всегда как щит. Всегда тот, кто принимает удар. Пока он не ослабел, и теперь удар приняла Ольва. Ольва, которая умирала. «Я заберу тебя последним», — сказала Смерть, и теперь это казалось проклятием. Забрать все лучшие, яркие души и оставить Альфа бесцельно бродить.

Скажи Ламмергейру, что Блейз нуждается в его последней услуге. Скажи ему, чтобы он пришел немедленно. Скажи ему, чтобы он принес свой меч.

Скажи Ламмергейру. Принесет свой меч.

Я не должен был слушать, подумал Альф. Ольва была права, считая это глупостью. Всю мою жизнь я мечтал о днях Девяти, всегда оглядываясь назад и никогда - вперед. А теперь слишком поздно.

Он втянул ее в это. Он втянул ее в эту глупость. Если бы он никогда не вернулся домой—

— или если бы он уехал в ту первую ночь с Селемосом

— или если бы он остался в Некраде все те годы назад и убил Железную Руку тогда

— или если бы он никогда не ссорился с принцем Маэдосом

— или если бы он никогда не брал Разрушитель Чар

— или если бы Пейр никогда не умирал и Девять остались Девятью

— или если бы Альф никогда не уезжал из Эрсфеля.

Он сделал так много выборов, и все они оказались ошибочными. Меч был силой, так говорили все, так говорили песни, но какой смысл в его силе, если его использование приводило только к еще большему горю? Он увез Ольву далеко от ее дома, далеко от сына, и она получила ранение самым нелепым, фантастическим образом, который только можно представить. Ее ударил ядовитый шип с хвоста давно пропавшего короля-перевертыша в тюрьме другого измерения – она не могла умереть от этого.

Никто в Эрсфеле не поймет.

«Оль, — пробормотал он, — к черту все это. Поправляйся, и мы вернемся домой. Лаэ и дети могут отправиться в Некрад без нас. Я отдам меч одному из них. Или брошу его в океан».

Нет — он повесит Разрушитель Чар над камином в доме Ольвы. Меч конечно, будет жаловаться, но со временем привыкнет. Он сможет пугать деревенских детей сколько угодно, угрожать съесть их души и убить их домашних животных. Ему это понравится. Он будет присматривать за мечом, не давая его использовать не по назначению, но они вернутся в тихий Эрсфель и будут наблюдать, как осенью опадают листья.

Железная Рука атаковал Эрсфель, владетель, — напомнил меч. Того дома больше нет. Я не создан для украшения камина. А ты спишь.

Альф вздрогнул и проснулся. Вокруг было темно. Он замахал руками, ища меч. У окна раздался испуганный шум крыльев, затем его рука нащупала рукоять и он обрел зрение меча. Город за окном был погружен во тьму. Он проспал несколько часов.

«Я не имел в виду...», — начал Альф, и тогда страх поразил его, как ледяной кинжал. «Ольва!» Если она умерла...

Но нет. Ее вырвало, и постельное белье воняло, но она была жива. Кожа вокруг шипа была горячей на ощупь.

«Я не хотел засыпать».