Только ее целительная магия и пределы воли.

В ту ночь Ольва десятки раз боролась со смертью. Когда потоки иссякли, она призвала на помощь еще больше магии, ее душа устремилась вдаль, чтобы перенаправить потоки энергии из Фоссвуда, ферм Хайфилда и мрачных холмов у Кеттлбриджа. Она произносила заклинания исцеления, пока ее губы не потрескались, пока все тепло не исчезло из костра, пока все цвета не исчезли, и она не оказалась на границе Серых Земель.

«Я больше не могу», — пробормотала она. «Альф. Отведи меня домой».

«Твой дом сгорел, Ольва», — сказал кто-то. «А Альф пропал».

«О, да. Да. Я забыла».

Она вернулась к работе, ее скрюченные пальцы сшивали разорванную плоть, уставшая душа подбадривала угасающий дух.

И больше никто из тех, кто был ранен налетчиками Идмаера Железной Руки, не умер в ту ночь.

Они превратили таверну Дженни в лазарет, и было странно, как легко здание сбросило свою оболочку постоялого двора и стало чем-то другим. Раненых жителей деревни уложили на длинные скамьи, где всего несколько часов назад праздновали победу. Зажгли костер, но единственными рассказами были стоны. Кухня Дженни стала святилищем, где Ольва творила свои целительные чудеса. Спустя всего несколько часов казалось вполне естественным посыпать кровь свежими опилками и наполнять жестяные кружки водой вместо эля.

Селемос бросил один взгляд на эту картину и отступил, ошеломленный запахом крови. Улицы Некрада всегда были чистыми, потому что существа из Ям слизывали любую грязь и кровь. Вампир отступил к опушке леса, его бледное лицо выглядывало из-за листвы, словно пятно лунного света.

Ольва позвала Серлис. «Присмотри за ним, ладно? Просто не дай ему влипнуть в неприятности».

«Ему не место здесь».

«Возможно, но сейчас он здесь. Иди и присмотри за ним».

«Надолго?»

«Пока я не смогу сама за ним присмотреть».

Серлис хотела сказать еще что-то, но у Ольвы было много дел, а дела всегда побеждают. Серлис нахмурилась и ушла, с копьем в руке, на стражу у края деревни.

Позже, однако, она застала Серлис и вампира за разговором, когда они соревновались в историях о Ламмергейре и других легендарных героях. «Я видел, как Лаэрлин сражалась с Дикими на стенах Некрада», — легко парировал Селемос ее слова, «что я была такой же хорошей лучницей, как Лаэрлин», а фраза «Ламмергейр спас мне жизнь», была отбита: «Ламмергейр убил меня, а потом вернул к жизни».

Пердия была одной из первых, кого исцелили, и после этого не отходила от нее ни на шаг. Использование силы земли для заживления ран было тонким искусством, поэтому она не могла помогать Ольве напрямую, но всегда была рядом, чтобы принести еду и проследить, чтобы Ольва поела, когда у нее заканчивались силы. Многие выжившие в Эрсфеле плакали или сидели, уставившись в одну точку, пока Пердия из Хейхерста тихо трудилась. Она прошла еще дальше по той темной Дороге ужаса, которая открывается, когда война касается любого места. Во всяком случае, нападение на Эрсфель подтвердило ее внутренние страхи – она больше никогда не будет чувствовать себя в безопасности.

Она говорила мало, но однажды, улучив момент, прошептала Ольве:

«Я пыталась измениться. Думала, что волк сможет прогнать их. Я пыталась слушать, как ты говорила».

«Нашел ее стоящей посреди поля битвы», — усмехнулся Джон, проходя мимо, пряча ухмылку за огромной охапкой дров. «Как пугало».

«Я часто вижу, как ты просто стоишь, — резко ответила Ольва, — когда есть работа. Иди принеси котел с водой». Она отогнала Джона.

Пердия смущенно опустила голову. «Я не смогла найти силу земли. Я действительно не смогла».

Ольва подумала, что это ложь. Но промолчала.

«Это как мелодия песни. Если напеваешь ее весь день, то не потеряешь место в мелодии. Но если ты слышишь только отрывок, то можешь не узнать мелодию, если не послушаешь ее подольше — или не знаешь ее наизусть. А ты пыталась слушать в шуме битвы, что трудно для любого. Послушай сейчас — слышишь?»

Пердия покачала головой, затем нахмурилась. «Очень слабо. Отдаленный шум. Похожий на раскаты грома над Топью. Или... или далекий вой».

«Я взяла столько силы, что она иссякла. Продолжай слушать, и ты услышишь, как она становится громче».

«Если бы я изменилась…»

«Тогда они бы тебя тоже убили, независимо от того, в чью кожу ты облачилась. Они убили Ильдорэ — а она была искуснее всех нас. Альф сделал единственное, что можно было сделать».

Прошел день. Два. Три.

Каждый вечер сила земли истощалась, выжатая требованиями Ольвы. Исцеления было недостаточно – она прибегла ко всем забытым заклинаниям и чарам, которые нашла в старых сказках или почерпнула за двадцать лет обучения. Она пыталась использовать заклинания, о которых говорилось в сказаниях о короле Коннаке или о пастухах-принцах. Сплела защитные заклинания вокруг оставшихся в Эрсфеле домов и возвела защитные стены из магии. Благословила вытоптанные поля и разбежавшиеся стада; в образе журавля трижды облетела деревню и приказала ветру, дождю и солнцу быть мягкими в этом году.

На третий вечер Джон поддерживал ее, когда она, прихрамывая, поднималась к Священному лесу. Там она высыпала горсть пепла из их дома на зеленую могилу Галвина и попросила мертвых присматривать за живыми вместо нее. Ее наполнила странная уверенность, что что бы ни случилось, Эрсфель выживет и будет процветать в грядущие годы. Она сохранила свой дом и построила здесь что-то хорошее, и это переживет ее.

Ольва немного посидела у могилы мужа, наблюдая, как солнце садится за холмы, окрашивая крыши в розовый и золотой цвета. Деревья отбрасывали длинные тени на зеленые поляны деревни.

Пепел ее дома все еще тлел, небольшой столб дыма был виден только в косом свете. В той стороне она увидела маленькую сгорбленную фигурку, которая, должно быть, была Томадом, несущим еще дров к Дженни. Он прошел тем же путем, что и Девятеро много лет назад. Бор тоже прошел этим путем, когда принес письмо от лже-Ламмергейра. Залаяла собака, и она подумала о невидимых эльфийских духах, которые когда-то шпионили за ней.

Все обычные маленькие моменты ее жизни здесь и моменты из рассказов о великих приключениях — в тот вечер они все были одинаковыми, как будто весь Эрсфель был озарен легендой.

На заднем дворе росло старое дерево, которое Альф когда-то срубил. Из гнилого пня вырос новый саженец. Однажды дети Эрсфеля будут играть под его ветвями. Будут ли тогда помнить о ней? У Альфа не было детей; у нее был только Дервин, а у него нет никого. Их семья закончится вместе с ним. Может быть, ее будут помнить в местных легендах как Ведьму, или будут рассказывать запутанную историю о крестьянской девушке, которой духи приказали выйти замуж за молодого дворянина из Краунленда.

Она провела пальцами по пеплу. Солнце садилось, и воздух становился холоднее.

Утром она уйдет.

Ольву разбудил металлический звон. На мгновение она не поняла, где находится, и огляделась по сторонам, пытаясь сориентироваться в незнакомой обстановке. Жесткая скамья, накрытая одеялом; закопченная крыша и запах пролитого пива. Пивная Дженни Селклот. Она слышала, как Томад храпел в тени общей комнаты, а другие спали, прижавшись друг к другу, на полу.

А там, у угасающего костра, появилось странное привидение. Красный свет мерцал на доспехах эльфийского рыцаря ужаса. Фигура прокралась через комнату и толкнула одного из спящих, чтобы разбудить его. Спящий заворчал и перевернулся на другой бок. Незванный гость в доспехах выругался себе под нос.

Ольва узнала этот голос. Серлис. Девушка взяла доспехи Ильдорэ, наспех заделав проколы и царапины на нагруднике. Она ткнула спящего копьем, наконечником, выкованным в Некраде и прикрепленным к березовому древку из Малладейла.

«Просыпайся», — прошептала Серлис. «Пора идти».

Темная гора зашевелилась. «Еще темно», — проворчал Джон.

«Если будем ждать еще, то никогда не найдем их след. Они уже за несколько дней пути отсюда».