Дмитрий, склонившись в поклоне, отвечал, тщательно подбирая слова подхваченных за минувшие месяцы придворных языковых формул, что уже не раз служили ему верой и правдой:

— Государь, милость твоя превышает всё, на что смел я надеяться. Честь служить тебе и отечеству моему, обретённому вновь после стольких лет, для меня превыше всякого чина и всякого поместья.

Слова эти, судя по одобрительному шёпоту, прошедшему по рядам бояр, пришлись ко двору, — и государь, коротко кивнув, обратился далее уже не к самому Дмитрию, а к собранию в целом, к боярам и к купеческим старшинам, повелевая безотлагательно приступить к делам приготовительным, коих, по его словам, накопилось уже немало и решение по коим не терпело долгого отлагательства.

Здесь-то и началась та часть аудиенции, ради которой, по существу, дело и было созвано в столь широком составе, — часть, в которой торжественная церемонность первых минут постепенно уступала место деловому, подчас довольно шумному обсуждению, более похожему на заседание купеческой гильдии, нежели на приём у государя всея Руси. Первым слово взял, по знаку государя, сам думный дьяк, изложивший вопрос, занимавший, судя по всему, казну более прочих: о деньгах на посольство. Казна, как и предупреждал уже безымянный боярин при первой аудиенции, была после Смуты пуста едва ли не до самого дна, разорённая многолетней войной да самозванческими смутами, и снарядить посольство числом в полсотни человек, с дарами, достойными государева имени, было делом отнюдь не дешёвым. Здесь-то и пригодилось то самое обстоятельство, о котором Дмитрий упомянул государю ещё накануне в частной беседе: два его корабля, что стояли ныне под Архангельском с полными трюмами товаров, привезённых из дальних восточных земель, — товаров, каких не видывали доселе ни в Москве, ни во всём государстве Московском, и каждый из которых, будучи продан на здешнем рынке, мог принести барыш, во много крат превышающий цену самого дорогого меха.

— Государь, — произнёс Дмитрий, испросив дозволения говорить, — товар этот, о коем я уже имел честь докладывать тебе, может послужить не токмо к обогащению казны твоей, но и к тому, чтобы посольство наше явилось в землю Японскую не с пустыми руками, а с достойными подношениями от твоего царского имени, да и в дороге туда, продавая часть товара в европейских гаванях, могли бы мы покрыть немалую долю расходов на само посольство.

Слова эти вызвали среди купеческих старшин заметное оживление: почтенные старики, доселе хранившие степенное молчание, приличествующее их положению, теперь принялись негромко переговариваться меж собою, бросая на Дмитрия взгляды, в которых читался уже не столько суеверный испуг, сколько тот особый, цепкий интерес, каким смотрит опытный купец на нежданно открывшуюся возможность прибытка. Государь, заметив это оживление, повелел, чтобы дело о товаре решено было немедля: снарядить в Архангельск особую комиссию, во главе с дьяком Посольского приказа и с двумя-тремя старшинами гостиной сотни, кои опишут весь товар по чести, оценят его достоинство и цену, и уже по итогам той описи решено будет, что из товара надлежит оставить для государевой казны, а что дозволено будет продать вольным торгом, дабы вырученные деньги пошли на снаряжение самого посольства.

— А кому ту комиссию возглавить, кому товар описывать доверить, о том пусть Дмитрий Волков со своей стороны совет даст, — добавил государь, обращая на Дмитрия взгляд, в котором сквозила уже не столько царская благосклонность, сколько простое, почти детское любопытство человека, никогда прежде не видевшего восточных диковин и жаждущего теперь узнать о них как можно более, — ибо он один из всех здесь присутствующих товар этот видел своими глазами и цену ему разумеет верно.

Именно эти слова государя, произнесённые, казалось бы, из самых благих побуждений — довериться сведущему человеку в деле, в котором прочие были совершенно несведущи, — и стали впоследствии тем самым рычагом, коим воспользовался в скором времени человек в простом кафтане: ибо отныне всякий, кто желал заполучить долю в грядущей торговой выгоде, знал, к кому обращаться за словом, способным решить дело в его пользу. Но в ту минуту, стоя посреди Грановитой палаты и ощущая на себе взгляды десятков любопытствующих глаз, Дмитрий не мог ещё в полной мере оценить всей тяжести той ответственности, что легла теперь на его плечи вместе с оказанной ему честью, — и отвечал государю с той же готовностью, с какой отвечал бы, доведись ему в прежней своей жизни составлять смету того, что он делал из дерева:

— Государь, полагаю, что в комиссию сию надобно включить людей не токмо знатных, но и сведущих в товаре — из гостиной сотни, из тех, кто торг вёл прежде с голландцами да с англичанами и цену иноземному товару разумеет. А главою комиссии пусть будет назначен человек, коему ты, государь, доверяешь всецело, ибо дело это денежное, а денежные дела, как я успел заметить, порождают более соблазнов, нежели всякое иное.

Слова эти, произнесённые, быть может, чересчур прямо для придворного слуха, вызвали среди присутствующих короткое, настороженное молчание, — и Дмитрий, заметив это, невольно испытал укол сомнения: не сказал ли он более, чем позволяли здешние обычаи. Но государь, к его облегчению, лишь усмехнулся — коротко, почти по-детски, — и заметил, что слова посла, видно, недаром доказали уже свою правдивость на деле, коли и в денежных вопросах он рассуждает столь трезво.

Далее разговор перешёл к вопросам не менее насущным, хотя и менее опасным для будущих интриг: к самому маршруту предстоящего путешествия. Здесь слово взял уже не Дмитрий, а один из думных бояр, ведавших делами Посольского приказа, — человек в летах, с окладистой седой бородой, чьё имя Гаврила успел прошептать Дмитрию как окольничего Бутурлина, — заметивший, что путь через Архангельск и далее морем вокруг всей Европы да Африки, каким шёл Дмитрий, есть путь долгий, многомесячный, да к тому же пролегающий через воды, где хозяйничают своевольно голландские да английские купцы, кои вряд ли обрадуются появлению русского соперника в торге с далёкой Японией.

— А нет ли пути короче, — вопросил окольничий, — окромя сибирских земель да далее к морю-окияну восточному? Сказывают, землепроходцы наши уже и за Обь-реку хаживали, и далее.

На это Дмитрий, вспомнив всё, что успел прочесть некогда о истории освоения Сибири, отвечал со всей возможной осторожностью, дабы не выдать знания, происхождение которого объяснить было бы решительно невозможно:

— Слышал я о том, окольничий, но путь тот, сколько мне ведомо, покуда не изведан до конца и до самого восточного моря не доведён — землепроходцы наши, при всей их смелости, дошли покуда лишь до земель, кои от Японии отделяют ещё многие тысячи вёрст неведомого пути, гор да рек безымянных. Морем же путь известный, хоть и долгий, зато пройденный уже единожды лично мною с командою и потому надёжный: капитаны, что вели мои корабли, дорогу эту знают и вновь провести по ней посольство сумеют.

Ответ этот, судя по одобрительным кивкам большинства присутствующих, был признан разумным, — и государь, выслушав ещё несколько частных вопросов о численности стрелецкого охранения, о сроке отправления посольства, что было решено назначить на конец весны, когда сойдёт лёд с Северной Двины и откроется вновь морской путь из Архангельска, объявил наконец аудиенцию оконченной, повелев Дмитрию и назначенному ему в товарищи боярину Озноби́шину явиться на следующий же день в Посольский приказ для более подробного обсуждения дел приготовительных.

Уже покидая палату вместе с Хаттой и Такэдой, шедшими по обыкновению своему на полшага позади, Дмитрий поймал на себе ещё один взгляд Фёдора Ивановича — на этот раз более долгий и более пристальный, нежели прежде, — и невольно ощутил лёгкий холодок в груди, происхождение которого не сумел бы тогда объяснить даже самому себе; лишь много позже, вспоминая этот день, он поймёт, что то было первое, ещё смутное предчувствие грядущей бури, о которой предупреждал его слепой старец в подземной келье северного монастыря.