— Дзимитори-доно, — заметил Хатта, когда они вышли наконец на морозный воздух Соборной площади, — сегодня государь оказал тебе честь бо́льшую, чем в первый раз. Отчего же лицо твоё не столь радостно, какое должно бы быть у человека получившего милость повелителя?

Дмитрий, помедлив, отвечал не сразу, подбирая слова, способные передать другу то смутное, ещё не оформившееся до конца ощущение, далёкой тени грозовой тучи на горизонте безмятежного, казалось бы, моря:

— Оттого, друг мой, что честь эта — не конец пути, а лишь новая его часть, и часть эта, сдаётся мне, будет труднее всех пройденных раньше. Государь доверил мне выбирать людей для дела, от которого зависит теперь не только его казна, но и судьба всякого, кто в этом деле окажется замешан, — а выбор такой, как я успел уже понять в этой земле, редко обходится без желающих купить его иным способом, нежели чистой заслугой.

Хатта, выслушав эти слова, задумчиво кивнул и, помолчав, заметил, что в Японии говорят: там, где открывается новый торговый путь, прежде войска идут купцы, а следом за купцами — те, кто желает поживиться чужой удачей, не приложив к ней собственного труда, — мудрость, показавшаяся Дмитрию в ту минуту столь же верной для берегов Японского моря, сколь и для заснеженных площадей Кремля.

Обратный путь до посольского двора прошёл в молчании, и лишь у самых ворот, когда сани уже въезжали во двор, Гаврила, до того державшийся позади с приличествующей случаю сдержанностью, не выдержал и, поравнявшись с Дмитрием, заметил вполголоса, с той смесью почтения и простодушной радости, что была свойственна ему в минуты особого воодушевления:

— Ну, боярин, вот теперь дело твоё вправду на всю Москву прогремит. Слыхал ведь, поди, как купцы-то переглядывались, покуда государь про товар твой говорил? Готовься, боярин: не пройдёт и трёх дней, как двор твой от гостей отбоя не будет — всякий норовит первым к пирогу подступиться, покуда он ещё горяч.

Слова эти, произнесённые Гаврилой скорее в шутку, нежели всерьёз, оказались, как покажут последующие дни, пророчеством куда более точным, нежели мог предполагать сам подьячий, — и Дмитрий, отходя в тот вечер ко сну в натопленной горнице посольского двора, ещё не ведал, что самое трудное испытание нынешней зимы ждёт его вовсе не в стенах Грановитой палаты, а здесь, в тиши его собственного жилища, откуда, казалось бы, ничто не предвещало опасности.

За ужином, накрытым в тот вечер обильнее обычного — в знак, как объяснил Гаврила, всеобщего при дворе одобрения нынешнего решения, — Такэда, обыкновенно немногословный, заметил, обращаясь к Дмитрию, что путь их, начавшийся столь давно на японских берегах, теперь, судя по всему, лишь наполовину пройден, ибо самая дальняя его половина — обратная дорога через те же океаны, но уже не в одиночку, а с грузом ответственности за судьбы других людей, — ещё только начиналась. Дмитрий, соглашаясь с этим замечанием, невольно вспомнил слова слепого старца о буре, что ждала его впереди, и подумал, что если старец был прав, то первые, ещё далёкие раскаты этой бури он, быть может, уже расслышал сегодня в Грановитой палате — в том коротком, но многозначительном взгляде, каким проводил его человек в простом кафтане.

Ночь прошла спокойно, без сновидений, — а на следующее же утро, как и было указано государем, Дмитрий явился в Посольский приказ, низкое, приземистое здание близ Кремля, где в тесных, до отказа заставленных сундуками да связками бумаг палатах кипела та невидимая постороннему глазу работа, из которой, собственно, и вырастали впоследствии все громкие государевы решения. Здесь, в отличие от парадной пышности Грановитой палаты, всё дышало духом иным — деловитым, суетливым, пропахшим воском, пылью да чернилами, — и Дмитрий, входя в низкую дверь приказной избы, невольно поймал себя на мысли, что обстановка эта, при всей её скромности, кажется ему отчего-то более понятной, нежели вся золочёная торжественность царского дворца, — быть может, оттого, что напоминала она ему, пусть и весьма отдалённо, канцелярские кабинеты его прежней, давно позабытой жизни.

Здесь-то, за длинным, заваленным свитками столом, он и встретился впервые лицом к лицу с боярином Тимофеем Юрьевичем Озноби́шиным — человеком лет пятидесяти, невысоким, кряжистым, с обветренным, изрезанным морщинами лицом, какое бывает у людей, проведших немалую часть жизни не в боярских палатах, а в дальних гарнизонах да на степных рубежах. Озноби́шин, поднявшись навстречу Дмитрию с той тяжеловатой, но не лишённой достоинства обстоятельностью, что отличает людей военного склада, оглядел его долгим, изучающим взглядом — не враждебным, но и не радушным, скорее тем ровным, оценивающим вниманием, с каким бывалый воевода осматривает нового товарища по оружию, прежде чем решить, можно ли доверить ему прикрывать спину в бою, — и произнёс наконец, пожимая протянутую Дмитрием руку с неожиданной для его возраста силой:

— Ну, здравствуй, стало быть, товарищ. Слыхал я про тебя немало — и хорошего, и такого, что и не разберёшь сразу, хорошо оно или дурно. Одно скажу сразу, посол, без околичностей, покуда дьяки бумаги свои раскладывают: я человек простой, воинский, в делах торговых да в языках заморских не силён нимало, и коли государь меня в товарищи тебе определил, то, видно, оттого, что кому-то же надобно за порядком в посольстве да за честью государевой присматривать, покуда ты с япончиками их премудрости разбирать станешь. Так что ты уж меня в товар да в торг не впутывай излишне — то дело твоё, — а я тебе за то в делах воинских да в порядке подмогу окажу, какая потребуется.

Слова эти, произнесённые с той прямотой, что показалась Дмитрию поначалу почти солдатской грубостью, отозвались в нём, впрочем, скорее облегчением, нежели тревогой: человек этот, судя по всему, не намеревался оспаривать у него первенство в делах, требовавших знания восточных обычаев, довольствуясь собственной ролью блюстителя воинского порядка да государевой чести, — а такое разделение обязанностей сулило куда меньше поводов для будущих раздоров, нежели опасался Дмитрий накануне, ожидая встречи с неведомым ему соправителем.

— Договорились, боярин, — отвечал он, отвечая на крепкое рукопожатие столь же крепким своим, — я в дела воинские мешаться не стану, ты — в дела торговые да в сношения. А честь государеву будем блюсти оба, тут уж не разделишь.

Озноби́шин, услышав этот ответ, крякнул одобрительно и, усевшись обратно за стол, кивнул поджидавшему своей очереди дьяку — сухощавому, немолодому уже человеку по имени Прохор Селиванов, чьи пальцы были столь густо перепачканы чернилами, что казались с виду скорее закопченными, нежели просто испачканными, — начинать доклад о делах приготовительных.

Дьяк, разложив перед собою целую груду свитков и грамот, принялся излагать дело за делом с той методичной обстоятельностью, что выдавала в нём человека, привыкшего иметь дело не с блеском парадных церемоний, а с самой изнанкой государственного управления, — и Дмитрий, слушая его доклад, начал понемногу постигать всю громадность того предприятия, к которому оказался теперь причастен. Прежде всего речь зашла об ответной грамоте сёгуну: составить её надлежало не наспех, а с превеликим тщанием, ибо всякое слово в этом послании, писанном от имени самого государя, могло быть впоследствии истолковано японской стороной как знак либо особого уважения, либо, напротив, пренебрежения, — а посему дьяк испрашивал у Дмитрия совета, каковы обычаи японского двора в составлении подобных посланий, дабы избежать невольного оскорбления титулом либо оборотом речи, показавшимся бы в Эдо неучтивым.

— Слово «сёгун», — пояснял Дмитрий, — означает у них не царя в полном смысле слова, хотя власть его над землёю превосходит подчас и царскую: есть у них ещё и государь духовный, микадо именуемый, что восседает в древней столице Киото и почитается происходящим от богов, но власти мирской почти лишён вовсе, — вся же сила военная и торговая сосредоточена в руках сёгуна. Посему грамоту надобно составить так, чтобы государя нашего величие было явлено во всей полноте, но и достоинство сёгуна не умалялось ничем, — а о микадо в грамоте сей поминать вовсе излишне, ибо переговоры ведутся не с духовной, а с мирской властью земли Японской.