Хатта, войдя следом и опустившись на лавку напротив, долго молчал, прежде чем заговорить, — и когда заговорил наконец, голос его прозвучал непривычно задумчиво:

— Дзимитори-доно, я думал сегодня о многом, покуда мы ехали по этому городу. Думал о том, что мы, самураи дома Сакакибара, привыкли считать себя людьми, повидавшими многое: и войну, и мир, и смерть, и придворные интриги. А здесь я чувствовал себя порой мальчишкой, впервые покинувшим родную деревню.

— Я чувствовал себя примерно так же, друг мой, — ответил Дмитрий с невольной, усталой улыбкой. — Хотя мне, казалось бы, следовало быть готовым к этому городу лучше, чем кому бы то ни было из нас.

— Что решат эти слуги царя, как думаешь? — спросил Хатта после недолгого молчания, и в вопросе этом Дмитрий расслышал уже знакомую тревогу — ту самую, что не отпускала их обоих со вчерашнего вечера.

Ответить он не успел — за дверью раздались шаги, и в горницу, стряхивая с шапки снег, вошёл всё тот же неутомимый Гаврила, вернувшийся, судя по его несколько запыхавшемуся виду, прямиком из Кремля.

— Не побеспокою в поздний час, боярин? — спросил он с порога, и, не дожидаясь ответа, продолжил тем же деловитым тоном, каким объявлял поутру о предстоящей прогулке: — Велено мне передать тебе слово государево, хоть и не в самой полной мере — самое главное, что решить сегодня успели, а прочее после довершат. Быть тебе и людям твоим при дворе гостями, покуда все дела не решатся окончательно, а решаться им, по всему видать, не одну неделю ещё. Грамоту ответную амператору твоему обещали составить дружественную. А больше того сказать мне не поручено, боярин, — тут он слегка замялся, — да только по разговорам в приказе краем уха слыхал, что расспрашивать про тебя да про историю твою станут ещё, и не раз, — ты уж не серчай, коли так, дело обычное для посла заморского, тем паче для такого, каких у нас отродясь не бывало.

Дмитрий, выслушав эти новости — скудные, неполные, но всё же дававшие понять, что дело его, по крайней мере, не отвергнуто с порога, — почувствовал, как напряжение минувшего дня понемногу отпускает его, уступая место той же смеси облегчения и настороженности, что не покидала его, кажется, с самого дня прибытия в эту страну.

— Благодарю за вести, Гаврила, — сказал он, — и за день сегодняшний благодарю особо. Не всякому гостю, я чаю, показывают город так щедро, как показали нам.

— Государь наш гостеприимен, боярин, когда сам того желает, — ответил подьячий с лёгким поклоном, в котором Дмитрию почудилась на этот раз не одна лишь формальная учтивость. — А захочет ли он того и впредь — про то уж не мне судить, то дело государево да думское.

Оставшись наконец один, Дмитрий долго сидел у оконца, вспоминая события минувшего дня: пёстрые купола собора, крик уличных торговцев, скромную белокаменную площадку Лобного места, оказавшуюся вовсе не тем, чем он её себе представлял, хлёсткий звук кнута, эхом отозвавшийся где-то в глубине его памяти вперемешку с воспоминаниями о собственном, иначе устроенном мире, и лица своих спутников — впервые за долгие месяцы дороги позволивших себе быть не самураями, не воинами, а просто людьми, изумлёнными и растроганными увиденным. Он думал о том, что этот город, показавший ему сегодня разом и свою немыслимую, ослепительную красоту, и свою будничную, никем не скрываемую жестокость, был, пожалуй, самым честным из всех городов, что довелось ему повидать за эту долгую, петляющую через два океана и две жизни дорогу, — честным именно потому, что не пытался скрыть одно за другим, но показывал и то, и другое разом, предоставляя гостю самому решать, как жить с этим противоречием дальше.

За окном вновь ударил колокол — на этот раз, кажется, к вечерне, — и Дмитрий, поднявшись наконец, чтобы отойти ко сну, подумал, что дорога его, сколь бы долгой она ни казалась уже пройденной, судя по всему, только начинала разворачиваться перед ним во всей своей истинной, ещё не познанной сложности.

«На ярмарке народ общается с чужеземцами напрямую, без посредников, раскрывая свою настоящую суть через искреннее любопытство.»

Гаврила явился на третье утро их московского сидения ещё раньше обычного — Дмитрий, едва продрав глаза после короткого, беспокойного сна, полного обрывочных видений то родного двадцать первого века, то далёкой усадьбы Сакакибара, услышал за дверью его голос прежде, чем успел толком одеться.

— Дозволь войти, боярин, дело спешное да радостное разом, — послышалось из-за двери, и, не дожидаясь ответа, подьячий вошёл, стряхивая с шапки иней и неся под мышкой увесистый, туго перевязанный кожаный кошель, а следом за собой — короб, укутанный рогожей.

Дмитрий, накинув поверх нижней рубахи тёплый кафтан, кивнул ему сесть, но Гаврила, по обыкновению своему, устроился лишь на самом краешке лавки — так, как садится человек, у которого дело важнее удобства.

— Государь наш, — начал он, положив кошель на стол с тем бережным звоном, что выдаёт в подобном свёртке не пустые слова, а самое настоящее серебро, — памятуя обычай стародавний, коим всякому послу иноземному, покуда дело его вершится, положен от казны корм поденный — и хлебом-солью, и деньгами тако же, — велел выдать тебе да людям твоим содержание, какое от века дают персидским да цесарским послам, не хуже и не лучше. Тут, — он подвинул кошель ближе, — три рубля московских да двадцать алтын мелкою монетой, а на прочее содержание — хлеб, мясо, свечи да дрова — уже от казённого двора без счёта тебе будет, как и допрежь того было.

Дмитрий, взвесив кошель в руке — тяжесть его была не так уж велика по меркам будущего, но здесь, он уже знал по разговорам с Головиным, сумма эта равнялась доброму годовому заработку иного посадского ремесленника, — не сразу нашёлся, что и сказать на такое щедрое предложение.

— Благодарю государя за милость, — произнёс он наконец, — да только не пойму, Гаврила, отчего именно нынче, а не в первый ли день?

— А оттого, боярин, — Гаврила позволил себе лёгкую, почти заговорщицкую улыбку, — что покуда бояре меж собой дело твоё утрясали, казённый двор тоже не сразу расчёты свои по обычаю прежних посольств сыскал да сверил — дело оно хоть и стародавнее, да не самое частое, персы да цесарцы не каждый год жалуют. А нынче всё сладили, да и повод, кстати сказать, подоспел удобный: государь, дабы ты да люди твои не сидели покамест взаперти в скуке, а заодно и московский люд потешить, повелел свезти вас нынче на ярмарку, что на Пожаре да на льду Москвы-реки испокон веку в эту пору стоит. Торг там знатный, а уж потехи всякой да зрелищ — на всякий вкус сыщется. Вот и деньги эти как раз кстати пришлись — не с пустым же кошелём тебе, боярин, по торговым рядам разгуливать, коли захочется чего для дома своего прикупить.

Слово «для дома своего» отозвалось в Дмитрии тем особым, тянущим где-то под сердцем чувством, что не отпускало его, кажется, ни на день с самого отплытия из Ураги. Он подумал об О-Тиё, о Кэнскэ, старательно, не по годам степенно осваивающем деревянный меч под присмотром наставника, о маленькой Юки, которая наверняка уже спрашивала у матери, когда вернётся отец, о крохотном Ичиро, которого он оставил грудным младенцем на руках у жены и который теперь, если считать месяцы, должен был уже ковылять по дому на нетвёрдых ещё ножках. Мысль о том, что здесь, на другом краю света, в чужом торговом ряду, он может купить для них что-то настоящее, осязаемое — не просто письмо под приметным камнем, а вещь, которую О-Тиё сможет взять в руки, — отозвалась в нём внезапной, почти детской радостью, какой он не испытывал уже давно.

— Хатта! — окликнул он, поднимаясь и на ходу застёгивая пояс. — Собирайся, друг мой, да позови Такэду и прочих — едем сегодня не город смотреть, а торговать да потешаться.

Хатта, вошедший на зов с тем же неизменным спокойствием, выслушал его с интересом, который выдавал в нём лишь едва заметный наклон головы.