Когда они покидали монастырь, старый камуси, проводивший их до ворот, произнёс, обращаясь к Дмитрию:

— Пусть камни, которые ты видел сегодня, помогут тебе в твоём путешествии. И помни: самый большой камень в твоём сердце — это страх. Если ты сможешь убрать его, твой ум станет таким же чистым и спокойным, как этот сад.

На обратном пути Дмитрий молчал, обдумывая всё увиденное и услышанное. Идея сада камней не выходила у него из головы — она росла, обрастала новыми смыслами, переплеталась с тем, что он слышал от Дзёсё, с его размышлениями о пустоте, о жизни и смерти, о том, как важно иногда просто быть, а не делать.

— Как ты думаешь, — спросил он вдруг у Дзёсё, когда они остановились отдохнуть под старой сосной, — я мог бы создать такой сад у себя дома? Не такой большой, не такой сложный, но что-то похожее?

— Почему бы и нет? — ответил старик. — Ты — мастер. Ты знаешь, как соединять дерево и камень. Почему бы тебе не создать пространство, которое будет напоминать тебе о том, чему ты научился здесь?

— Но я не знаю, как правильно расположить камни, как провести линии. Всё это должно делать не случайно, а по каким-то правилам. А я не знаю этих правил.

— Правила, Дзимитори, — сказал монах с той своей полуулыбкой, — это всего лишь слова. Настоящий сад создаётся не умом, а сердцем. Если ты будешь слишком думать о правилах, сад выйдет мёртвым. Если ты позволишь камням самим найти свои места, он будет живым. Я помогу тебе советом, если хочешь. Но решение, где лечь каждому камню, должен принять ты сам. Так же, как ты принимаешь решения в своей жизни.

Идея эта загорелась в Дмитрии ярким огнём, поглотившим все его мысли на несколько дней. Вернувшись в поместье, он принялся рисовать эскизы, прикидывать размеры участка, который можно было бы выделить под сад, — небольшой внутренний дворик, который примыкал к его мастерской и в котором пока что росло несколько кустов и было пустое пространство, выглядевшее заброшенным. Он измерил его, набросал план, потратил несколько вечеров на поиски камней в окрестностях Эдо — не слишком больших, чтобы их можно было привезти на телеге, но и не слишком маленьких, чтобы они не потерялись в пространстве.

Гэнсукэ, старый крестьянин, услышав о затее Дмитрия, предложил свою помощь:

— Я знаю место в горах, где есть хорошие камни, господин. Не такие большие, как в храме, но подходящие для твоего сада. Если хочешь, я схожу туда с парнями и принесу несколько штук.

— Принеси, — сказал Дмитрий, обрадованный. — И принеси не просто камни, а такие, чтобы они тебе сами казались красивыми. Не по размеру, не по форме, а просто по духу. Я сам выберу из них те, которые лягут в сад.

Через несколько дней Гэнсукэ вернулся с телегой, на которой лежало с десяток камней разной величины и формы: от плоских, как лепёшки, до округлых, похожих на спящих животных. Дмитрий провёл целый день, перебирая их, перекладывая с места на место, пытаясь найти ту самую гармонию, о которой говорил Дзёсё. Он вспоминал сад в монастыре, расположение камней там, но не пытался копировать его — он искал не повторение, а собственное выражение того же самого чувства.

Наконец остановился на пяти камнях, которые, по его ощущению, лучше всего подходили для его маленького сада. Три больших разместил в центре, образуя группу, которая напоминала три острова, а два поменьше — по краям, как бы завершающие композицию. Вокруг них, по примеру монастырского сада, он провёл граблями линии — круги, что расходились от камней, постепенно затихая к краям участка. Это была трудная работа, требовавшая терпения и внимания к мельчайшим деталям, но когда она была закончена, и Дмитрий, отступив на несколько шагов, взглянул на результат, почувствовал то же самое чувство, что и в Хаконэ-дзиндзя: ощущение покоя, простора, присутствия чего-то невыразимого, что было больше, чем просто камни и песок.

Дзёсё, когда пришёл навестить его через несколько дней, долго стоял над садом, не произнося ни слова. Затем повернулся к Дмитрию и сказал:

— Ты понял. Ты не скопировал чужой сад, ты создал свой. И в нём есть момент тишины, который длится вечность. Теперь ты можешь сидеть здесь и медитировать.

— Как медитировать? — спросил Дмитрий. — Я не знаю, как правильно дышать, как правильно сидеть.

— Нет правильного или неправильного, — ответил монах. — Просто сядь, как тебе удобно. Закрой глаза. Дыши ровно. И смотри на сад не глазами, а умом. Представь себе камни. Представь, что они — это твои мысли. Ты не пытаешься их убрать, ты просто позволяешь им быть там. И постепенно они успокаиваются, как успокаиваются волны в море, когда нет ветра.

В следующие дни Дмитрий проводил всё больше времени в своём саду камней. Он сидел на крытой веранде своей мастерской, глядя на камни и песок, и учился просто дышать, просто быть. Сначала это было трудно — его ум постоянно отвлекался на мысли о предстоящем плавании, о войне в Осака, о семье, о работе. Но постепенно, день за днём, научился замечать свои мысли, но не цепляться за них, позволять им приходить и уходить, как облакам в небе. Это не было похоже на молитву или на размышление — это было нечто совсем иное, состояние, в котором он просто наблюдал за собой со стороны, не пытаясь что-то изменить или улучшить.

Однажды, когда он сидел в саду, к нему подошла О-Тиё, держа на руках маленького Ичиро. Мальчик, которому уже исполнилось несколько недель, спал, прижавшись к материнской груди.

— Можно нам посидеть с тобой? — тихо спросила она.

— Конечно, — ответил Дмитрий, подвинувшись, чтобы освободить ей место.

Она села рядом, и они долго молчали, глядя на камни и на игру света, который просачивался сквозь листву и ложился на песок золотыми пятнами.

— Этот сад странный, — сказала она наконец. — Я сначала не понимала, зачем он тебе. Но теперь, когда я сижу здесь… я чувствую, как внутри становится тихо. Как будто ничего не имеет значения. Как будто всё хорошо.

— Это и есть цель, — ответил Дмитрий. — Чтобы ничего не имело значения и при этом всё было хорошо. Чтобы ты могла просто быть, не думая о том, что будет завтра или что было вчера.

— Ты изменился, Дзимитори, — сказала она, поворачиваясь к нему. — Раньше ты всегда был как натянутая тетива. Теперь ты… мягче. Как вода.

— Это благодаря этому старому монаху, — улыбнулся Дмитрий. — И ещё благодаря вам. Тебе и ему. — Он кивнул на спящего Ичиро.

Она улыбнулась в ответ, и в её глазах блеснули искры радости.

— Я рада, что встретила тебя, — сказала она. — В тот день, когда Сигэнорри привёл меня к тебе в дом, я думала, что моя жизнь кончена. Что я буду просто служанкой, прислуживать чужеземцу. А теперь… у меня есть дом, есть муж, есть дети. Я счастлива, Дзимитори. Я по-настоящему счастлива.

Он обнял её, прижимая к себе, и они сидели так, в тишине сада камней, пока солнце не начало клониться к закату, и тени не стали длиннее, а золотой свет не сменился серебристым сиянием наступающего вечера.

Дмитрий, глядя на спящего сына, на улыбающуюся жену, на камни, которые сам расставил по своему разумению, впервые за многие годы чувствовал не просто покой — он чувствовал полноту. Ощущение того, что всё, что случилось с ним, всё, что он пережил, все его падения и подъёмы, вся его борьба за место в этом мире, — всё это было не зря. Он нашёл не только дом, но и себя.

«Когда земля уходит из-под ног, остаётся только вера в то, что небо не обманет.»

Первая половина сентября выдалась на удивление ясной — ветер дул ровный, с юго-востока, и даже старые моряки в порту Урага, поглядывая на небо, согласно кивали: «Благоприятные дни для отплытия. Боги ветра благоволят тем, кто не боится дальних дорог». Дмитрий, однако, меньше всего думал сейчас о расположении богов — он стоял на причале, вглядываясь в два судна, что покачивались на воде у самого мола, и чувствовал, как в груди разрастается то странное, щемящее чувство, которое он не мог бы назвать ни страхом, ни гордостью, ни даже предвкушением — скорее, тяжёлой смесью всего этого вместе, перемолотой в жерновах долгих месяцев ожидания.