Слова эти, переданные Феррейрой почти дословно, наполнили Дмитрия сдержанной, тщательно скрываемой гордостью, — и, как выяснилось уже в тот же вечер, не остались пустой похвалой: Огосё, посовещавшись с Сигэнорри, выразил желание, чтобы даймё вместе со своим необычным вассалом провёл в его владениях, на сей раз в самом Эдо, при дворе молодого сёгуна, несколько месяцев кряду, дабы новые познания чужеземца в строительном деле могли послужить не только далёкой южной границе одного дома, но и всей стране в целом.

Так Дмитрий с Сигэнорри и небольшой частью его свиты оказались на всю зиму поселены в одном из внешних дворов эдоского замка, в скромном, но добротном доме, отведённом почётным гостям сёгуната, — с собственным садиком, крытой галереей и мастерской, наспех обустроенной для чужеземного мастера тут же, во дворе, из привезённого с собой инструмента. Именно здесь, за эти месяцы, познания Дмитрия оказались особенно востребованы: он консультировал городских плотников и инженеров сёгуната по вопросам укрепления фундаментов при частых в этих краях подземных толчках, предложил усовершенствовать конструкцию сторожевых башен на въездных заставах, сделав их каркас более податливым в основании и оттого менее подверженным обрушению как при землетрясении, так и при обстреле, а также разработал для одной из пограничных застав чертёж лёгкого разборного моста через горную речку — моста, что мог быть в считаные минуты приведён в негодность защитниками, стоило лишь выбить несколько ключевых опорных клиньев, и с той же быстротой восстановлен вновь, когда опасность минует. Чиновники сёгуната, поначалу взиравшие на чужеземного самурая с вежливым, но нескрываемым недоверием, к исходу зимы уже сами искали случая перемолвиться с ним словом, а один из старших плотничьих мастеров эдоского замка, суровый старик по имени Тюдзаэмон, проработавший на дом Токугава не одно десятилетие, однажды, после долгого, придирчивого осмотра одной из построенных под руководством Дмитрия конструкций, коротко произнёс: «Не по-нашему сделано, но крепко», — и в устах этого немногословного мастера подобная похвала значила больше, чем самые пышные придворные речи.

Чтобы скрасить Дмитрию долгую зимнюю разлуку с домом и не дать тоске по оставленной усадьбе помешать его службе, Сигэнорри, распорядился привезти в Эдо и О-Тиё вместе с детьми. Известие об этом застало Дмитрия врасплох: он давно уже перестал надеяться, что подобная милость может коснуться его, простолюдинки, взятой в его дом ещё в те времена, когда сам он был лишь безродным чужеземным ремесленником, — но даймё, как видно, счёл, что спокойствие духа его ценного мастера стоит подобных хлопот.

Встреча их произошла спустя почти два месяца зимней разлуки, в небольшом внутреннем дворике отведённого им дома, засыпанном первым, ещё не слежавшимся снегом. О-Тиё, укутанная в тёплое стёганое кимоно, застыла на миг у порога, будто не веря собственным глазам, а затем, позабыв о всякой положенной сдержанности, бросилась к нему через двор, оскальзываясь на свежем снегу, — и Дмитрий, поймав её в объятия, впервые за долгие месяцы почувствовал, как отпускает грудную клетку та тяжесть, что копилась в ней всё время придворной жизни, полной поклонов, расчёта и вечной настороженности. За минувшие два года она заметно переменилась: то робкое, безответное существо, каким она пришла в его дом, когда-то по воле Сигэнорри, давно уступило место женщине, привыкшей вести хозяйство самурайского дома, привыкшей и к тому особому вниманию, что оказывал ей теперь он сам, — не как хозяин служанке, а как человек, которому она стала по-настоящему необходима.

— Я боялась, что ты забудешь меня среди всей этой роскоши и всех этих важных господ, — призналась она ему в первый же вечер, когда дети, набегавшись по незнакомому дому, наконец уснули в соседней комнате.

— Как я мог, О-Тиё, — ответил он, привлекая её к себе. — Ты — то немногое в этой стране, что осталось неизменным всё это время, пока менялось абсолютно всё вокруг меня.

Она не ответила словами, лишь прижалась крепче, — но Дмитрий, зная её уже достаточно хорошо, чувствовал, как за эти два года в ней самой окрепло нечто, чего прежде, быть может, не было вовсе: не просто привязанность обездоленной женщины к своему покровителю, а то подлинное, глубокое чувство нужности, которое рождается только тогда, когда человека действительно ждут, действительно замечают его отсутствие и радуются его возвращению не из страха или расчёта, а по одной лишь простой человеческой причине. Дети её — те самые робкие, испуганно жавшиеся по углам малыши, какими Дмитрий помнил их по первым месяцам совместной жизни, — за эти два года и вовсе перестали видеть в нём чужого: они бежали к нему через двор с той же непосредственной радостью, с какой бежали бы к родному отцу, забирались к нему на колени во время редких вечеров отдыха и вовсе не смущались ни его чужеземного лица, ни странного, режущего слух акцента, всё ещё различимого в его японской речи. Старшая девочка, за прошедшую зиму заметно подросшая, уже вовсю щебетала ему о своих детских премудростях, а младший мальчик повадился таскать в мастерскую обрезки дерева, оставшиеся после его работы, старательно пытаясь вырезать из них что-то своё неумелым маленьким ножом, какой Дмитрий подарил ему по такому случаю, наказав пользоваться им только под присмотром взрослых.

Глядя по вечерам на эту случайную, но всё крепче связывающую его с этим миром семью, Дмитрий порой ловил себя на мысли, что тот мир оставленный им в прежней жизни, становится всё дальше, словно его накрывало густым туманом в каком можно было увидеть только очертания; всё дальше отступал, куда-то на самое дно памяти, становясь скорее преданием о самом себе, чем подлинным воспоминанием. Он не знал, вправе ли был чувствовать себя счастливым в этой новой, чужой, но всё более обжитой жизни, — но, укладываясь спать в ту зимнюю ночь, слыша ровное дыхание уснувшей рядом О-Тиё и тихое сопение детей за тонкой стеной, он с ясностью, какой прежде в себе не находил, понимал одно: путь гайдзина, начавшийся почти три года, с плавания его на спасательном плотике в открытом, бушующем, ночном море, какой привёл его не в пустоту чужого мира, а туда, где у него теперь были и дело, достойное всей его прежней жизни, и люди, ради которых стоило это дело исполнять как можно лучше.

Впереди, впрочем, его ждало ещё немало испытаний — весной Сигэнорри намеревался вернуться в свои владения, а вместе с этим возвращением, как чувствовал Дмитрий каким-то глубинным, ещё не осознанным до конца чутьём, приближалось и нечто иное, куда более грозное, чем зимние придворные хлопоты: тень большой войны, о которой пока лишь шёпотом говорили в коридорах Сумпу и Эдо, — войны, что рано или поздно должна была решить судьбу последнего оплота дома Тоётоми в осакском замке.

— Дзимитори-доно, я уж думала ты совсем забыл меня, за своими делами. — С притворной строгостью в голосе встречала О-Тиё припозднившегося домой Дмитрия. Но глаза её, ещё влажные от быстрых, украдкой смахнутых слёз, держали его нежный взгляд каким он смотрел на неё.

— Забыть тебя проще всего было бы там, откуда меня принесло сюда штормом, — ответил Дмитрий, посмеиваясь, отпустив её из своих объятий, таких непривычных выражений эмоций для коренных японцев. После опустился на корточки прямо в снег, раскрывая объятия навстречу подошедшим детям — степенному не по годам Кэнскэ, успевшему уже под присмотром одного из младших самураев свиты начать первые упражнения с деревянным мечом, и тихой, большеглазой Юки, всё ещё робевшей перед этим странным белокожим человеком, какой относился к ней лучше чем родной отец, какого она уже практически не помнила.

Та зима, что оставила эту снежную встречу во внутреннем дворике эдоского дома, тянулась после неё ещё добрых два месяца — и тянулась, надо признать, куда спокойнее и размереннее, чем можно было ожидать от жизни под кровом чужого замка, среди вечной суеты чиновников сёгуната. Дмитрий днями пропадал на объектах, где под его надзором перестраивались городские заставы, вечерами возвращался в отведённый им дом, где неизменно заставал О-Тиё за хозяйственными хлопотами, а детей — за уроками у приставленного к ним наставника; и мало-помалу теснота придворного этикета, поначалу пугавшая его сильнее любой осады, стала казаться почти привычной, вросшей в самый распорядок дн