— Что же он привёз, Гаврила? Сказывай, не томи!

— Привёз, боярин, — Гаврила, переводя дух, заговорщицки понизил голос, хотя во дворе, кроме них, никого более не было. — Сыскал он в Архангельском городе, да ещё в Холмогорах, стариков торговых людей, что купцов да мастеров тамошних не первый десяток лет в лицо знают. И сказывают те старики в один голос: был-де такой купеческий сын, Дмитрием же его и звали, отца его, лесного торговца, что близ Москвы дела вёл, тоже, вишь, помнят — сгинул отец-то ещё в Смуту, царствие ему небесное, а сын его отдан был мальцом в обучение аглицким корабельным мастерам, что при английском доме в Архангельском стоят. И — вот тут, боярин, самое диво дивное, — сказывают старики, будто сын тот, повзрослев уже, ушёл в дальнее плавание с голландскими купцами за красным да чёрным деревом лет, почитай, с полтора десятка тому назад — и с той поры ни слуху о нём, ни духу не было: почитали его давно уже сгинувшим в море, поминали за упокой в приходской церкви его же покойной матушки. А тут ты вдруг — живой да невредимый, да ещё послом заморским воротился…

Гаврила умолк, и в наступившей тишине Дмитрий отчётливо услышал, как где-то за стенами посольского двора вновь ударил колокол — тот же самый, глухой и одинокий, что провожал его уже не первый вечер подряд, — и почувствовал, как по спине его пробегает та же самая холодная волна, что охватила его давеча в подземной келье слепого старца.

Ибо если всё, что он рассказал боярам о собственном прошлом, оказывалось теперь не выдумкой, придуманной им наспех из обрывков прочитанных некогда книг по истории северного мореплавания, но — точь-в-точь, до последней подробности — истинной, засвидетельствованной живыми людьми судьбой некоего иного, действительно жившего здесь, действительно сгинувшего в море пятнадцать лет назад человека, — то какая же неведомая, необъяснимая сила связала воедино его собственный, начавшийся четыре века спустя путь с путём этого исчезнувшего тёзки? Была ли то лишь причудливая, ничего не значащая игра случая — или же в словах слепого старца о буре, что ждёт его на обратной дороге, крылось нечто большее, нечто, связывающее его судьбу с судьбой безвестного купеческого сына теснее, чем простое совпадение имени и ремесла?

Ответа на этот вопрос у него не было.

— Благодарю тебя за вести, Гаврила, — произнёс он наконец, стараясь, чтобы голос его прозвучал ровнее, чем позволяло смятение, царившее сейчас в его душе. — Вести эти… добрые вести. Значит, дело моё теперь на твёрдой основе стоит?

— На твёрдой, боярин, твёрже некуда, — подтвердил Гаврила с широкой, довольной улыбкой человека, чьи собственные хлопоты об удачливом после наконец-то вознаграждены сторицей. — Фёдор Иваныч, сказывают, весть эту нынче же вечером государю доложить велел — а уж коли сам Фёдор Иваныч, что первым во лжи тебя заподозрил, теперь сам же за тебя перед государем поручится, — тут уж, боярин, всякие сомнения и у прочих бояр отпасть должны. Быть, стало быть, делу твоему решённым, и грамоте ответной амператору твоему — писанной.

Оставшись наконец один в натопленной горнице, Дмитрий долго сидел у слюдяного оконца, не в силах ни радоваться в полную меру услышанной сегодня доброй вести, ни до конца осмыслить то тревожное, необъяснимое чувство, что поселилось в нём после слов старца и после рассказа Гаврилы разом. Он думал о том, что путь его, начавшийся однажды в совсем ином, далёком веке, — этот путь, судя по всему, был вплетён в судьбу этой земли куда более тесно и куда более таинственно, нежели он смел предполагать доселе; что где-то там, за гранью понятного и объяснимого, существовала, быть может, некая незримая нить, связавшая воедино безвестного купеческого сына, полтора десятка лет назад канувшего в морскую пучину, и его самого, назвавшегося тем же именем на чужом, но родном по крови берегу. И оставалось ему теперь одно: ждать той бури, что была ему обещана, — ждать её не со страхом беглеца, но с твёрдостью человека, уже однажды доказавшего себе и миру, что способен выстоять там, где, казалось бы, выстоять невозможно.

За окном вновь, в последний уже раз за этот долгий, до краёв полный событиями день, ударил колокол, и Дмитрий, поднимаясь наконец, чтобы отойти ко сну, подумал, что дорога его домой, сколь бы твёрдой ни казалась она теперь после сегодняшних вестей, на самом деле только начинала раскрывать перед ним всю глубину своей истинной, ещё не познанной тайны.

«Государево слово подобно первому льду на реке: ступить на него можно, но твёрдость его познаётся лишь тогда, когда лёд уже трогается под ногами».

Три дня, миновавшие после того вечера, когда взмыленный вестовой ворвался во двор посольского подворья с вестями от Фёдора Ивановича, тянулись для Дмитрия с той особой, изматывающей медлительностью, что свойственна лишь ожиданию решения, зависящего целиком от чужой воли. Он привык, ещё в прежней своей жизни, к иному ритму дел — там решения принимались за часы, самое большее за дни, и всякая неопределённость имела обозримый край. Здесь же, в этом веке, где государева воля вызревала в тиши боярских палат неторопливо, будто зерно под многослойным снегом, три дня могли обернуться и тремя неделями, и никто — ни Гаврила, при всей своей осведомлённости, ни даже сам думный дьяк Посольского приказа — не взялся бы сказать наверное, когда государь сочтёт нужным огласить своё решение. Дмитрий коротал эти дни за делами, какие только мог измыслить, лишь бы не оставаться наедине с собственными мыслями дольше необходимого: учил Хатту и Такэду немногим русским словам, потребным для самых простых надобностей двора, диктовал Гавриле для памяти перечень товаров, что дожидались своего часа в трюмах обоих кораблей под Архангельском, — шёлк-сырец и готовые ткани, лаковую посуду, фарфор тончайшей работы, что вызывал у местных зевак, доведись им его увидеть, немой восторг, чай в запечатанных ларцах, коего в Москве до сей поры не видывали вовсе, серебряные слитки и другие товары.

После мог подолгу простаивать у слюдяного оконца горницы, глядя, как над кремлёвскими стенами медленно гаснет короткий зимний день.

На исходе третьего дня, когда сумерки уже начали сгущаться над посольским двором, а Гаврила, по обыкновению своему, хлопотал у печи с очередной охапкой дров, во двор вновь влетел вестовой — на этот раз не запыхавшийся от долгой скачки, а спокойный, степенный, в форменном кафтане Посольского приказа, — и, поклонившись Дмитрию с той сдержанной торжественностью, что сама по себе уже свидетельствовала о важности принесённой вести, объявил, что государь Михаил Фёдорович, посовещавшись с Думою боярской и с матушкой своей, инокинею Марфою, порешил дело посольское и жалует боярину Дмитрию Волкову и людям его быть назавтра поутру в Грановитой палате, дабы услышать государево слово. Гаврила, услышав это, выронил из рук охапку дров с таким грохотом, что Хатта, дремавший у себя в горнице, выскочил в исподнем, полагая, что во двор ворвались недруги.

А Гаврила услышав эту новость, долго ещё качал головой, повторяя, что за всю свою службу в Посольском приказе не упомнит случая, чтобы государево дело решилось так споро.

— Быть тому знаком добрым, боярин, — сказал он наконец, собирая вместе с Дмитрием рассыпавшиеся поленья, с тем же деловитым проворством, с каким он делал решительно всё, — коли дело государево не залёживается, стало быть, воля на него твёрдая, а не то что иное, что годами в приказных сундуках пылится, покуда дьяки промеж собой делят, кому за него ответ держать.

Дмитрий, кивнув, не сразу нашёл в себе силы для ответа: весть эта, столь долгожданная и столь необходимая для всего дальнейшего пути, обрушилась на него теперь с той же внезапностью, с какой некогда обрушивались на его корабль девятые валы в штормовом Индийском океане, — и он поймал себя на мысли, что боится этой вести едва ли не более, чем боялся прежде отказа. Ибо отказ, сколь бы он ни был горек, оставлял по крайней мере ясность: не судьба, стало быть, и дорога окончена. Согласие же государево открывало впереди дорогу куда более длинную и куда менее предсказуемую, нежели весь пройденный уже путь через два океана и половину Евразии, — дорогу, на которой предстояло не просто плыть и ехать, но и удерживать в равновесии судьбы сотен людей, не говоря уже о собственной чести и о чести страны, чьим послом он теперь будет надолго.