Ночь перед аудиенцией прошла для него почти без сна: глядя в тёмный, закопчённый потолок горницы, и перебирая в памяти всё, что успел узнать за минувшие месяцы о здешних порядках, — о том, сколь многое в этом веке решалось не столько разумом, сколько случаем, родством да ловкостью языка, — и думал о том, каким образом сумеет он, чужой во всех смыслах этого слова человек, удержать в своих руках дело, о котором скажи ему кто-то в его времени, что он будет представлять в древней Руси Японское государство — он бы долго смеялся над этой шуткой. Но у судьбы было своё, странное чувство юмора.

Утро выдалось безветренным, с тем особым, приглушённым светом, что бывает лишь в самой глубине зимы, когда солнце едва поднимается над кровлями московских теремов, — и сани, поданные к воротам посольского двора, на этот раз были не те скромные, крытые войлоком розвальни, что служили посольству в дороге, а настоящий боярский возок, присланный, как объяснил Гаврила, по особому распоряжению из государевой конюшни, — честь, которой прежде Дмитрию не оказывали. Дорога до Кремля показалась ему в этот раз короче прежнего: то ли оттого, что он уже знал её наизусть, то ли оттого, что мысли его были заняты вовсе не созерцанием московских улиц, а тем, что ждало его за стенами Грановитой палаты. Толпа, теснившаяся вдоль пути, показалась ему на этот раз иной — не столько испуганной, сколько почтительно-любопытной: весть о том, что чужеземный боярин оказался истинным сыном земли русской, разошлась, видно, по городу с той же быстротой, с какой расходились здесь всякие вести, — и теперь на него глядели уже не как на исчадие иных, нечистых миров, а как на диковинного, но всё же своего, московского уроженца, вернувшегося из немыслимого странствия.

В самой Грановитой палате, куда его ввели на этот раз без долгого ожидания в сенях, собрание оказалось многолюднее прежнего: помимо обычных рядов бояр, окольничих и думных дворян, Дмитрий приметил среди присутствующих и людей духовного звания — в чёрных клобуках и лиловых мантиях, — а также нескольких почтенных старцев в добротных, хоть и не боярских, кафтанах, в которых Гаврила, приблизившись на миг, шепнул, что это старшины гостиной сотни, самые именитые московские купцы, приглашённые, надо полагать, для того, чтобы дело торговое обсуждалось не одними лишь боярами, но и людьми, сведущими в товаре и, в барыше. Князь Дмитрий Михайлович Пожарский, замеченный Дмитрием ещё в прошлый раз, стоял теперь ближе к трону, чем прежде, — знак, как понял Дмитрий из последующего шёпота Гаврилы, особого доверия, каким пользовался князь у молодого государя.

Фёдора Ивановича среди присутствующих Дмитрий отыскал не сразу — тот стоял, по обыкновению своему, чуть в стороне от прочей знати, в том же скромном кафтане без шитья, и, встретившись взглядом с Дмитрием, коротко, почти незаметно склонил голову, — жест, в котором Дмитрий, ещё не ведая всей его подоплёки, прочёл тогда лишь дружеское ободрение.

На троне, в том же тяжёлом, шитом золотом облачении, восседал государь Михаил Фёдорович, и Дмитрию показалось теперь, что за минувшие недели лицо молодого царя утратило часть той напряжённой, тщательно удерживаемой скованности, что бросалась в глаза при первой аудиенции, — то ли оттого, что дело посольское, пройдя уже долгий путь обсуждений, перестало страшить его новизною, то ли по иной, неведомой Дмитрию причине. Выждав, покуда Дмитрий и сопровождавшие его Хатта с Такэдой склонятся в положенном поклоне, государь кивнул думному дьяку, стоявшему по правую руку от трона с длинным, туго свёрнутым свитком в руках, — и тот, развернув грамоту размашистым, привычным движением, начал читать государево слово тем особым, нараспев, голосом, каким читались в этом веке все документы, облечённые державной волей:

— Божиею милостию, мы, великий государь царь и великий князь Михаил Фёдорович, всея Русии самодержец, — читал дьяк, и голос его, поначалу ровный, набирал постепенно ту торжественную силу, что заставляла всякого в палате замирать в почтительном молчании, — по многом рассуждении с патриархом… с матерью нашею, государынею инокинею Марфою Иоанновной, и с бояры нашими, и с думными людьми, о деле посольском, от восточной страны Ниппон, землёю Японскою нарицаемою, к нам присланном, указали есмы: быть ныне посольству нашему, царского величества, в тое дальнюю землю Японскую, к сёгуну Токугаве Хидэтаде и ко всем подданным его, с грамотою нашею ответною и с дары, достойными величества нашего, дабы утвердить меж царством нашим Московским и землёю Японскою мир, и любовь, и ссылку торговую, на пользу обоих государств и обоих народов.

Волна лёгкого, сдержанного гула прошла по рядам бояр — не столько удивления, ибо решение это, судя по всему, обсуждалось уже не первую неделю в кулуарах Думы, сколько того особого удовлетворения, с каким люди, долго ожидавшие развязки, встречают её наконец свершение, — и дьяк, выждав, покуда гул этот стихнет, продолжил чтение, переходя теперь к делу, касавшемуся напрямую самого Дмитрия:

— А тебе, Дмитрию Волкову, сыну купецкому, что промыслом Божиим и волею государевою в земле Японской обретался и ныне в отечество своё воротился, за верную службу твою, за грамоту сёгунову, тобою в целости привезённую, и за то, что дело посольское начать и утвердить сумел, жалуем тебя, государь, чином дворянина московского, и поместьицем в Дмитровском уезде, о чём особая грамота учинена будет, и быть тебе в посольстве нашем в Японскую землю головою посольским, товарищем при после нашем большом, боярине князе Тимофее Юрьевиче Озноби́шине, коему указано с тобою вместе дело сие в путь довести с честию и с бережением, ты же, ведая обычаи тамошние и язык, наставление послу большому во всём давать обязан, а он тебя во всём слушать.

Дмитрий, услышав собственное имя, произнесённое в этом торжественном чтении рядом с новым, доселе неведомым ему именем — боярина Тимофея Юрьевича Озноби́шина, — ощутил, как внутри него разом смешались облегчение и лёгкая, но отчётливая настороженность: он получал желаемое — признание, чин, право вести дело далее, — но получал его не единолично, а в паре с человеком, которого прежде не видел ни разу и о котором не знал решительно ничего, кроме имени, только что прозвучавшего в палате. Гаврила, стоявший чуть позади него, тихо, одними губами, шепнул, что боярин Озноби́шин — муж почтенный, из рода не самого знатного, но издавна верного, службу нёс воеводою в Казани да в Астрахани, языков восточных не разумеет вовсе, но человек рассудительный и в интригах дворцовых доселе не замеченный, — сведения, которые Дмитрий постарался удержать в памяти со всем возможным тщанием, понимая, что от характера этого будущего спутника зависит теперь едва ли не столько же, сколько от собственных его решений.

Дьяк меж тем продолжал чтение, переходя к вопросам, касавшимся уже не почестей, но самого дела: государь указывал снарядить посольство числом не менее полусотни человек, включая дьяка посольского для письменной части, толмачей, буде таковые сыщутся из голландских или иных купцов, знающих восточные языки хотя бы отчасти, стрелецкую сотню для охранения, а также — и на этом месте дьяк особо повысил голос, явно предвкушая интерес купеческих старшин, — гостей торговых, числом не свыше пяти семейств, кои пожелают и в состоянии будут внести в дело посольское товар и капитал свой, дабы наладить со временем ссылку торговую промеж царством Московским и землёю Японской на пользу обоюдную.

Когда чтение грамоты завершилось и дьяк, свернув свиток, отступил на положенное место, государь, доселе хранивший то же неподвижное, тщательно удерживаемое достоинство, каким Дмитрий уже имел случай любоваться при первой аудиенции, неожиданно заговорил сам — негромко, с той едва уловимой неуверенностью в голосе, что выдавала в нём, при всей пышности облачения и обстановки, всё ещё очень молодого человека, не успевшего в полной мере свыкнуться с бременем собственной власти:

— Скажи нам, посол, — произнёс он, — доволен ли ты решением нашим?