— Ты спросишь, вероятно, зачем я вообще рассказываю тебе всё это, вместо того чтобы и дальше играть роль немногословного купца? Отвечу прямо: мне нужен союзник, Дмитрий, а не враг. Ты умён, ты уже занял здесь положение, а главное — ты единственный человек на этой планете, способный понять меня без долгих объяснений, кто я такой и откуда. Шантажировать тебя далее не имеет больше смысла — ты уже почти разгадал меня, а загнанный в угол умный человек опаснее покорного. Не лучше ли нам объединить усилия, чем продолжать эту утомительную игру в кошки-мышки?

— А маска твоя сейчас — она на тебе или нет? — спросил Дмитрий, кивая на лицо собеседника. — Купеческая, я имею в виду?

Чебыкин, коротко усмехнувшись — усмешкой уже не купеческой, а какой-то иной, холодной и почти хищной, — поднял обе руки к собственному лицу и медленным, привычным движением отделил край воскового покрова у самой скулы, а после стянул всю маску целиком, как снимают тесную перчатку с непослушной руки.

Под нею открылось лицо совершенно иное — моложе, чем можно было бы предположить по фигуре и осанке приземистого купца Чебыкина, — гладкое, без единого шрама, с правильными, почти незапоминающимися чертами, что делали его идеально пригодным для той второй, безымянной жизни, какую вёл его обладатель во тьме московских переулков. И в это самое мгновение Дмитрий с ледяной, пробирающей до самых костей ясностью узнал это лицо — то самое, что видел он неоднократно при неверном свете свечи в собственных покоях посольского двора, лицо человека, назвавшего себя человеком без имени.

— Теперь веришь? — спросил тот, аккуратно укладывая снятую маску на стол перед собою.

Дмитрий, не в силах вымолвить ни слова, лишь коротко кивнул, чувствуя, как по всему телу разливается тот самый холод, что охватывал его в ту зимнюю ночь в тёмном переулке против троих наёмных убийц, — холод не страха уже, а окончательного, бесповоротного понимания того, с каким противником — или, быть может, союзником — свела его судьба.

— Ну вот и славно, — произнёс он, довольный произведённым на Дмитрия впечатлением. — А теперь поговорим о деле, ради которого я, собственно, и затеял всю эту историю с посольством, с купеческим званием, да и с этим разговором тоже. Что ты знаешь о племени в Японии, каких называют — ямабуси?

— Впервые о них слышу… — Вынужден был признать Дмитрий.

— Это отшельники живущие высоко в горах— произнёс лжеЧебыкин, — монахи-воины, какие практикуют суровые обеты да, по слухам, владеют кое-каким тайным знанием. О миккё, тайном их учении, ты естественно тоже не слышал⁈

— Признаться да…

— Жаль, — покачал головой человек без имени, — а ведь это, быть может, самое важное, что стоит знать о твоей второй родине. Миккё — не просто монашеская философия, Дмитрий, это оружие и щит разом, выкованные веками в горной изоляции. Ямабуси владеют искусством, что называется кудзи-кири — «девятью отрезами»: особыми сплетениями пальцев, мудрами, соединёнными с произнесением тайных слогов-кудзи. Несколько точных движений кистей в полутьме — и преследователь, говорят, теряет всякую ориентацию, захлёбывается внезапным, необъяснимым паническим страхом, покуда горное эхо обманывает его слух, доносясь совсем не с той стороны, откуда в действительности приближается опасность.

— Ты говоришь об этом так, будто сам всё это видел, — заметил Дмитрий.

— Не видел, но читал — в моё время сохранились кое-какие записи, обрывочные, разрозненные, большей частью списанные на суеверие невежественного века, но как ты уже сумел почувствовать на себе я сумел кое-что изучить из их практики, буквально малую часть. Это здорово помогло мне, когда я оказался здесь.

Ямабуси практиковали также тапа-гё — часами стоя под ледяным водопадом в лютый мороз, закаляли тело обетом да молитвой, — и туммо, искусство внутреннего огня: мокрая ткань, наброшенная на плечи такого монаха в разгар метели, высыхала, говорят, за считанные минуты, поднимая от тела густой пар. Они умели, кроме всего прочего фигурально выражаясь «сворачивать пространство» — выражалось это в умение проходить за пару часов такой путь по горным кручам, какой не одолел бы и горный козёл за целый день.

— Всё это похоже на легенды, — осторожно заметил Дмитрий. — Красивые, но легенды.

— Возможно. А возможно, за этими легендами стоит нечто куда более осязаемое — знание тонких структур самого мира, недоступное обычному человеку ни в моём веке, ни в твоём. И вот тут мы подходим к главному, ради чего я хочу заручиться твоей помощью, а не просто твоим молчанием. По тем записям и архивным документам, что удалось мне собрать в своём времени, — ямабуси хранят в горных пещерах некие знания и, быть может, самые настоящие устройства, оставленные цивилизацией куда более древней, нежели все известные летописи. И я почти уверен, Дмитрий, что среди этих знаний и устройств может отыскаться нечто, самым непосредственным образом связанное с тем самым перемещением во времени, что закинуло сюда и меня, и тебя. Теперь ты понимаешь, что когда я услышал о твоём появление в Москве из самой Японии— то понял, что для меня это тот самый единственный шанс вернуться домой, ну или как минимум получить те неизвестные мне знания, с помощью которых я живя в России этого времени стану сродни Богу. — Он подался вперёд, и в его гладком, лице Дмитрий впервые за весь разговор увидел то напряжённое, почти лихорадочное выражение, что выдаёт человека, годами лелеющего одну-единственную, всепоглощающую цель.

— Помоги мне найти эти горные поселения, — произнёс он, — помоги мне отыскать то, что ищет всякий, кто хоть однажды провалился сквозь время и понял, сколь мало власти у него над собственной судьбой в этом чужом веке. А взамен я обещаю тебе не только молчание о твоей собственной тайне, но и открыть для тебя ту силу, все те знания, что успел накопить за прожитые здесь годы, — силу, которая, поверь мне, тебе ещё весьма пригодится прежде, чем закончится твоя история в этом мире.

Дмитрий молчал долго, глядя то на снятую маску, лежавшую на столе подобно сброшенной коже, то на настоящее лицо своего собеседника — лицо, ставшее для него теперь символом угрозы куда более глубокой и запутанной, нежели простой шантаж или ночное нападение в переулке. За бортом каюты по-прежнему плескалось о борт корабля холодное северное море, безучастное ко всему человеческому.

— Мне нужно подумать, — произнёс он наконец.

— Думай, — кивнул человек без имени, вновь поднимая со стола восковую маску и неторопливо, привычным движением возвращая её на прежнее место. — Времени у нас с тобою, впереди ещё немало — путь до ближайшего японского порта Нагасаки неблизкий. Но помни, Дмитрий: там, откуда явился я, люди научились одному простому правилу, что стоит затвердить и тебе, покуда не поздно, — в этом мире выживает не самый честный и не самый добрый, а тот, кто вернее прочих умеет отличить настоящего союзника от удобной, но недолговечной иллюзии собственной правоты.

«Человек, узнавший чужую тайну, не становится от этого свободнее — он лишь выбирает, каким грузом отныне мерить собственный шаг.»

Дмитрий глядел, как на борту обоих судов теперь, помимо прежней команды да прежней дружины, теснился и куда более многолюдный груз, чем год назад: полсотни стрельцов при Аргамакове, писцы Посольского приказа, Тимофей Юрьевич со своими людьми, торговые гости во главе с Шориным, — и оттого оба корабля, прежде казавшиеся Дмитрию достаточно просторными, теперь, набитые людьми и поклажей до последнего свободного угла, напоминали скорее переполненный караван-сарай, чем военные суда.

Стоя у борта в тот час, когда архангельский берег превратился уже в едва различимую полосу на горизонте, поймал себя на мысли, что расстаётся теперь с землёю русской с чувством, куда более сложным, чем то, что владело им при первом отплытии из Ураги более года назад. Тогда он покидал берег, ещё толком не зная, что ждёт его впереди, — теперь же он оставлял за кормой землю, что успела стать ему второй родиной наравне с Японией, землю, где остались его собственное поместье, его люди, его память о государевом приёме да о зимних вечерах в тесном кругу именитых бояр и воевод.