— Не Амстердам, конечно, — заметил Сирокани, подошедший к Дмитрию и с прежним своим неутолимым любопытством разглядывавший невысокие, но крепкие бревенчатые стены острога, — но и не хижины айнов. Как будто на полпути меж двумя мирами стоит этот город, Дзимитори-сан, — не как наша цивилизация, но уже и не вовсе дикий край.

— Верно подмечено, юноша, — отозвался Дмитрий, чувствуя, как в этих словах юного переводчика невольно отразилась и его собственная, ещё не вполне уложившаяся в мыслях оценка увиденного. — Это и есть Московия — на самой её окраине, на самом краю её дозволенного чужеземцу мира. Дальше, за этими стенами, лежит уже иная страна, куда более обширная и куда более многоликая, чем можно судить по одному этому городку у моря.

Хатта, приблизившийся вместе с несколькими воинами, чтобы доложить о размещении дружины, не преминул, впрочем, добавить и собственное, куда менее восторженное наблюдение.

— Народ здесь, Дзимитори-доно, глазеет на нас, как на каких-то невиданных созданий— заметил он, кивая в сторону всё ещё не расходившейся, хоть и поредевшей толпы зевак, — а иные, как я приметил, и вовсе норовят коснуться доспеха.

— Привыкайте Хатта-сан к такому вниманию здесь. Для них вы действительно выглядите, как могущественные духи ками. — Дмитрий позволил себе лёгкую усмешку.

Вечером того же дня, когда опись груза была наконец завершена, а оба капитана, порядком уставшие от долгих переговоров с таможенным головой о пошлинах и о зимней стоянке кораблей, собрались вместе с Дмитрием в наскоро протопленной горнице отведённого им на постой амбарного двора, разговор — неизбежный после всего пережитого за день — коснулся, наконец, того, что ждало их всех в самом ближайшем будущем.

— Стало быть, решено, Дзимитори-сан, — произнёс Манн, отогревая озябшие руки над глиняной жаровней с тлеющими углями, — вы с дружиной и с Сирокани отправляетесь в Холмогоры к воеводе, а оттуда, если выйдет дозволение, — далее в Москву, санным путём да рекой, где они ещё не встали. Мы же с Ротгирсом остаёмся здесь, на приколе, дожидаться вашего возвращения — благо иного выбора у нас всё одно не остаётся: губа через две недели, как верно сказал этот таможенник, встанет намертво, так что кораблям нашим до самой весны отсюда никуда не деться.

— Меня это устраивает более, чем вы можете подумать, капитан, — отозвался Дмитрий, в душе ощутив щемящую тоску о О-Тиё и детях, но при этом чувствуя с другой стороны в себе авантюрный дух первооткрывателя. — Дружину всю с собой в Москву вести — дело неподъёмное и, сдаётся мне, излишне вызывающее; возьму с собой Хатту, десяток воинов да Сирокани, — остальные пусть при кораблях останутся, вам в помощь и вам в охрану, иначе два корабля, полные заморского груза, зимующие без охраны в чужом порту, — могут стать сильным искушением даже для самых честных здешних людей.

Ротгирс, выслушавший это с тем сдержанным одобрением бывалого морехода, что давно уже научился ценить в спутнике осторожную расчётливость не меньше, чем отвагу, слегка склонил голову.

— Разумно, Дзимитори-сан. Помните только, что путь до Москвы, сколь бы коротким ни казался он после всего пройденного морем, таит своих опасностей не меньше прежнего: одно дело — шторм да лёд, где враг безлик и с ним не сторгуешься; иное — люди, что среди этой смуты промышляют разбоем, а такие подчас опаснее шторма, ибо умысел их куда изворотливей стихийной ярости моря.

Дмитрий, глядя на тлеющие угли жаровни и вспоминая долгий путь, что привёл его от эдоского замка до этого затерянного на краю Белого моря города, лишь молча кивнул, чувствуя, как ощущение близкой цели, доселе казавшееся почти умозрительным, вдруг обрело плоть и вес самого настоящего испытания, что ждало его завтра поутру на занесённой первым снегом санной дороге до Холмогор, — а за ней дальше, в уже куда более долгом пути вглубь страны полную опасностей и надежд, как и та, что осталась теперь за его спиной, — страну, которую он, вопреки всему, начал называть теперь своим домом.

«Дорога домой редко бывает прямой — чаще всего она петляет через земли чужих людей, что сами того не зная, держат в руках ключ от твоего возвращения».

Утро выдалось ясным и таким морозным, что даже привычные к северным зимам архангельские грузчики, спускавшиеся к пристани с первыми лучами низкого солнца, кутались в тулупы по самые брови; над рекой, ещё не вставшей окончательно, курился редкий пар, а снег на амбарных крышах отливал тем розоватым, зябким блеском, каким отливает он лишь в самые студёные утренники. Дмитрий, поднявшись затемно, отслужил про себя короткую молитву — не православную, которой так и не выучился, и не буддийскую, к которой так и не привык до конца, а ту особую, безымянную молитву путешественника, что просит у неведомых сил лишь одного: благополучного возвращения.

Потом вышел к дружине, выстроившейся на пристани в предрассветных сумерках для последнего перед разлукой смотра.

Десяток воинов, назначенных оставаться при кораблях, стояли отдельным, чуть поодаль от прочих строем, и Хатта, отступив на шаг, предоставил своему господину обратиться к ним напрямую — обычай, соблюдаемый неизменно перед всяким разделением дружины, сколь бы кратким оно ни было. Дмитрий обвёл взглядом знакомые лица, задержавшись на миг на каждом, а после заговорил тем ровным, лишённым всякой суетности тоном, каким подобало хатамото напутствовать вассалов, остающихся исполнять долг вдали от господина, — тоном, вовсе не похожим ни на приказ надсмотрщика, ни на увещевание доброго знакомого, но соединявшим в себе оба этих качества в той мере, в какой того требовал бусидо.

— Слушайте меня, — начал он, и голос его, хоть и негромкий, разнёсся в морозном воздухе с той отчётливостью, что рождается не силой лёгких, а внутренней собранностью говорящего. — Отныне и до самого моего возвращения вы более не просто дружина при своём господине — вы стражи чести дома, который я представляю в этой земле, и стражи имущества, что доверено нам Огосё и торговыми домами Ямато. Груз в трюмах этих кораблей — не просто шёлк да серебро: это лицо нашей страны перед этим народом, а лицо страны, единожды опозоренное небрежностью, не отмоешь и десятью годами последующей службы. Посему приказываю: беречь груз, как честь собственного клана, не смыкая глаз ни днём, ни ночью, пока сам я не вернусь снять с вас этот долг.

Он сделал короткую паузу, давая словам улечься, прежде чем продолжить — уже мягче, хотя строгости в голосе не убавилось.

— Знаю, что народ здешний любопытен без меры и что иные из местных, особенно из молодых да горячих, станут искать с вами ссоры — из озорства, или хмельной дури, — ибо так уж устроен всякий портовый люд что в Ямато, что здесь, на краю студёного моря. Приказываю: сносить любую дерзость с достоинством, не отвечать бранью на брань и не обнажать меч за на насмешку, если только не будет затронута прямая опасность жизни кого-либо из вас. Тот, кто ввяжется в ссору без крайней на то нужды и тем опозорит имя дома, коему служит, ответит предо мной по возвращении так, как отвечают за нарушение долга перед господином, — и вы знаете, сколь тяжек этот ответ. Капитанам Манну и Ротгирсу подчиняться во всём, что касается порядка на кораблях и в порту, — они старше вас годами странствий по чужим землям, и мудрость их в этом деле проверена не одним штормом.

Дзиннай, старший по возрасту и по опыту среди остающихся воинов, кому Дмитрий поручил накануне вечером роль их временного начальника, выступил вперёд и поклонился так низко, что край его лакированного нагрудника глухо стукнул о край наручей.

— Слово ваше исполним, Дзимитори-доно, как исполняли всегда, — произнёс он с той краткой твёрдостью, что не нуждалась в дальнейших заверениях. — Возвращайтесь скорее и с миром.

Дмитрий кивнул, удовлетворённый этим коротким ответом более, чем удовлетворила бы его самая пространная клятва, и обернулся к капитанам, стоявшим чуть в стороне, терпеливо дожидавшимся окончания этого чуждого им, но вполне понятного по существу ритуала.